Александр Казанцев: «Осты»  

Александр Казанцев:«Осты» 

ИЗ КНИГИ «ТРЕТЬЯ СИЛА. РОССИЯ МЕЖДУ НАЦИЗМОМ И КОММУНИЗМОМ»

Франкфурт-на-Майне: Посев, 1952. Москва: Посев, 1994

Начиная с декабря 1941 года, на вокзалах и улицах больших городов в Германии всё чаще и чаще можно было наблюдать необычайное зрелище — траурные процессии привезённых на работу  в Германию русских людей. Первые партии ехали добровольно. Люди старались уйти oт близкого  большевизма — «Бог его знает, как будет колебаться фронт», — от наступающего кое-где голода,  да и поучиться у Европы уму-разуму, главным образом техническому. Об этом так красиво говорили плакаты в красках с картинками и многообещающими словами. Поток добровольцев скоро кончился, потому что ни одно обещание не исполнялось — привозили, загоняли за проволоку в лагерь и заставляли работать без просвета.  Того, кто мечтал поучиться на немецком заводе у фрезерного станка, гнали копать землю, инженера-электрика — таскать грузы, а преподавателя музыки — «как не поедешь? ведь страна Моцарта, Бетховена и прославленных консерваторий!» — возить на тачке стальные болванки. Вести об этом скоро дошли, конечно, и до родных мест. Эти первые транспорты и были последними добровольными. Следующих привозили уже как военные трофеи, под стражей, свирепо разгоняющей окружающих зевак, главным образом, конечно, русских.

А посмотреть было на что. До слёз убогая, почти нищенская одежда, за спиной мешки и котомки,  в руках самодельные сундучки. Женщины в платочках, мужчины в кепках и картузах. А под всем  этим — родные русские глаза, иногда выцветшие  от горя, иногда полные молодого задора. На полулохмотьях «спинжаков» и кофточек (и то и другое категорически неуловимого цвета) на груди оскорбительно новый лоскут материи и на нём белые буквы «ОСТ». Это — клеймо победителя на его трофеях. Не русский, не татарин или узбек, а «восток» — Азия. В витринах киосков журнал «Унтерменш». В этом журнале с бесспорной очевидностью доказывается, что вот эта самая Азия в течение веков (на первой странице изображены наездники Атиллы) только и делала, что врывалась, опустошала и грабила Европу. Всё это сопровождено картинками, забыть которые русскому человеку, их видевшему, не удастся, живи он хоть  двести лет.

Тёплой волной ласки и заботы встретила эмиграция хлынувшую на немецкие улицы Россию.  Собирались вещи, одежда, обувь, от скудного пайка отрывались хлебные и картофельные купоны. Завязывались знакомства, крепли, расширялись.  Встречались сначала, по русскому обычаю, больше в церковных оградах. По воскресным дням, за жиденьким липовым чаем знакомились ближе уже по домам.

Гестапо не могло не обратить внимания на этот альянс. Отношение к русской эмиграции у немцев было запланировано в общем масштабе русского вопроса. Эмиграция, в большинстве своём интеллигенция, пожила в Европе, настроена национально, дай ей возможность общения с советскими — наговорит ещё им всяких бредней о какой-то там России, да ещё, тем более, «великой». Полиция издала строгое распоряжение — под страхом тяжёлых наказаний не разрешается эмигрантам встречаться, разговаривать и вообще общаться с советскими.

К чести эмиграции надо сказать, что этот приказ никого не испугал и никого не остановил. Его обходили осторожно и неустанно: и встречались, и говорили, под шумок даже выходили замуж и женились, а потом занимались делами, и более преступными.  К концу войны не всегда уже можно было распознать, где эмигрант, а где вчерашний советский. Потом, перед крушением Германии, так, многомиллионным сплавом, и двинулись дружно на запад, ко нечно, не все, а только тот, кто вырывал эту возможность в последний момент. Двинулись навстречу демократии, к свободам, к «правам человека и гражданина».

Многие миллионы русских людей — число их к концу войны поднялось до 12 миллионов — были привезены на работу в Германию. Приехав сюда, они возненавидели немцев больше, потому что увидели их ближе. Возненавидели за обман, за бесчеловечную, звериную жестокость, с которой пришли они к нашему народу, встретившему их как освободителей. Но вместе с тем острее, чем раньше, они осознали необходимость борьбы и против большевизма. «Проклятая Германия» — говорили они, но говоря это, не могли не видеть, что «проклятая» она для них, для русских. Они видели, и многие испытали на себе весь ужас немецкого рабства, но не могли не видеть, как живёт немецкий народ и другие народы Европы.  Разве снилась когда-нибудь нашему колхознику  в годы мира такая жизнь, какую имел немецкий  крестьянин во время войны и накануне поражения Германии? Разве мог мечтать наш рабочий о таких условиях жизни, в каких жил европейский рабочий даже под игом национал-социализма на четвёртом-пятом году войны? Ложь большевизма, обнаружившись так наглядно, оттолкнула их от него навсегда. Но они не могли пристать и к другому берегу просто потому, что для них его не было.

Привезённые в Европу, они оказались в положении классически безвыходном. Для них были непримиримыми врагами и немцы, и большевики. Но что можно было делать? Бороться и против тех, и против других было не только трудно,  но и невозможно — это было уделом немногих.  Каждый акт саботажа, будь то на немецкой фабрике или на транспорте, символически хотя бы,  помогал большевизму. Борьба против Красной Армии, во-первых, била бы не в цель, в ней были  такие же русские люди, обманутые большевиками, а во-вторых, помогала бы немцам. В раздвоенном мире рассудка и чувств жили эти люди  годами. Эмоционально, сердцем предвкушали радость от сознания, что скоро русские солдаты пройдут победителями по улицам проклятого Берлина, что пропитанная русскими слезами и кровью немецкая злая земля почувствует, что значит возмездие. Рассудком понимали, что победа, купленная русской кровью, русским талантом и трудом, будет использована большевизмом  для ещё более жестокого закрепощения русского  народа.

Радовались каждому сообщению с фронта о немецких поражениях и неудачах, но не могли не видеть, как в освобождённых Красной Армией городах и селах растут леса виселиц для ни в чём неповинных рабочих и крестьян, как снова намертво завинчивается пресс коммунистической  диктатуры.

Эти люди представляли собой благодарную аудиторию для русской национально-политической пропаганды. Помимо своей воли вовлечённые в водоворот происходивших событий, вырванные чужой рукой из мира обывателя, всегда и всюду тормозящего политическую активность,  они самой судьбой принуждены были искать выхода из создавшегося тупика в каких-то общих  больших решениях. Среди этих людей не нужно было заниматься антинемецкой пропагандой —  это делала на каждом шагу сама жизнь. Ещё меньше они нуждались в пропаганде антикоммунистической, у них за спиной было 20 лет жизни под  советским гнётом. И каждый из них автоматически только за то, что он остался с этой стороны  фронта, а не ушёл с Красной Армией или в партизаны, — с точки зрения советского «правосудия»,  уже был государственным преступником. Третья Сила была для них само собой разумеющимся и единственно возможным и приемлемым выходом. Нам оставалось только сформулировать эти мысли в отчётливые формулы лозунгов и сделать их достоянием миллионов людей. Для этой работы часть наших групп, готовых к очередным от правкам на родину, пришлось задержать в Берлине. Постепенно собралось там около двухсот человек.

Техника работы не всегда представляла возможным открывать лицо организации. Вовлекать в её ряды и оформлять принадлежность к ней было иногда трудно, потому что народа было очень  много, и проверить и узнать каждого было просто  невозможно. Тогда сами собой выработались методы работы — вовлекать людей только в сферу  нашего влияния, наших идейных установок и,  до поры до времени, не открывать им наличия организации.

Мне вспоминается разговор с одним из друзей, в качестве переводчика имеющего возможность общения с рабочими двух лагерей:

— Ты знаешь, в каждом лагере есть уже по несколько десятков хороших, верных наших друзей.  Один из них, не мною привлечённый, недавно пытался даже распропагандировать меня.

На мой вопрос: знают ли они сами о том, что являются членами организации, он со смехом ответил: «Что ты, что ты, конечно же, нет! Они совсем искренне убеждены, что они первые и что им нужно начинать дело»…

Осторожность в работе с новыми людьми диктовалась ещё и наличием в их среде, хотя и редкой, но всё же существующей сети засланных агентов НКВД. Эти распространяли слухи о не существующих ещё тогда победах Красной Ар мии, о больших реформах и переменах во внутренней советской политике, о «политическом нэпе». Обнаружив признаки национально-политической антикоммунистической работы, эти посланники НКВД, не задумываясь, доносили  об этом органам немецкой полиции. Трудно сказать, сколько тысяч антибольшевиков-патриотов  удалось уничтожить органам НКВД при помощи  немецкого Гестапо. Разговоры о «политическом  нэпе» ввели в заблуждение какую-то часть старой  эмиграции и большую часть общественного мнения западных союзников. В возможность коренных перемен меньше всего поверила вот эта масса  рабочих — она слишком хорошо знала большевизм, чтобы поверить в сладкие сказки о его перерождении.

Несмотря на осторожность, всё-таки какое-то число из вновь прибывших мы принимали в наши  ряды. Создавали из них небольшие группы- «звенья» и быстрыми темпами проходили с ними  курсы политической подготовки и революционной борьбы. На частных квартирах, каждый раз на разных, по вечерам, в нерабочие дни — за городом, просто в лесу, где-нибудь недалеко от лагеря,  небольшими группами в шесть-восемь человек  проводили теоретические и практические занятия.  Эта работа была блестяще налажена руководителем наших кадров в Берлине и его ближайших  окрестностях, погибшим потом в 1944 году  в концлагере Заксенхаузене, молодым врачом Николаем Сергеевым.

О судьбе "остовцев"

М.В.Назаров.
Ялтинское соглашение между СССР и западными союзниками после капитуляции Германии предусматривало выдачу не только власовцев и военнопленных, но также "остовцев" и беженцев. Все бывшие советские граждане подлежали репатриации в СССР независимо от их желания. А желали далеко не все, зная, чем это им грозит за "коллаборационизм", и пытались скрываться, но их собирали в лагеря для перемещённых лиц и выдавали. Вот как это происходило в обычном лагере для перемещенных лиц под Бременом:

«...около 2-х часов ночи у обнесенного проволокой лагеря остановились английские и советские военные машины... разом включились все прожектора, ярко осветив лагерь. Его обитатели в панике бросились из своих жилищ – их встретил пулеметный огонь советских охранников. На глазах у майора Вольфа и его солдат с десяток мужчин, женщин и детей были убиты на месте. Раненых было много больше...». Майор Вольф «присутствовал при нескольких массовых расстрелах. В ответ на его рапорт полковник Питер Лейн из разведки ответил, что такова политика британского правительства и ничего поделать тут нельзя» (Толстой Н. Жертвы Ялты. Париж, 1988. С. 343–344)

Все это происходило в то время, когда союзники-победители торжественно подписывали Устав ООН (26.6.1945) и когда на Нюрнбергском процессе (20.11.1945–1.10.1946) судили побежденных за – «тягчайшие преступления против человечества»... Н. Толстой пишет, что и выдачи советских граждан на явную смерть «трудно назвать иначе, как военным преступлением» (Толстой Н. Указ. соч. С. 482).

По сообщению советского уполномоченного по делам репатриации генерал-полковника Ф.И. Голикова, только к 7 сентября 1945 г. западными союзниками было выдано 2 229 552 человека (Хоффман Й. История Власовской армии. Париж, 1990. С. 240. Ср.: Родина. М., 1994. № 2. С. 56.). Эта цифра не окончательная, поскольку выдачи продолжались вплоть до 1947 года. Согласно другой советской цифре, опубликованной в том же 1945 г. (и, следовательно, тоже неполной), «освобождено и репатриировано было 5 236 130 советских граждан» (сюда включены не только выданные Западом, но и захваченные в советской зоне оккупации Германии). «Бывший офицер НКВД, имевший доступ к досье этой организации», сообщил, что в 1943–1947 гг. «было репатриировано около пяти с половиной миллионов русских» (Толстой Н. Указ. соч. С. 453)

"Освободители" мстительно насиловали не только немок, даже своих "освобождаемых" женщин-"остовок". Из докладной записки секретаря ЦК ВЛКСМ Н. Михайлова от 29 марта 1945 года Маленкову по письму помощника начальника политупра по комсомольской работе 1-го Украинского фронта Цыганкова:

«...Как показала проверка, в ряде комендатур в вопросах заботы о быте и в политико-воспитательной работе с освобожденной советской молодежью имеют место серьезные недостатки.
В распоряжении комендатуры города Бунцлау (комендант города майор Кравченко, зам. коменданта по политчасти майор Рудаков) находится более 100 женщин и девушек. Они размещены в отдельном здании неподалеку от комендатуры, однако надлежащей охраны общежития не организовано. Вследствие этого имеют место многочисленные факты издевательств, оскорбления и даже изнасилования женщин, проживающих в общежитии, со стороны отдельных военнослужащих, которые особенно в ночное время врываются в общежития и буквально терроризируют девушек...

Приведенный выше факт хулиганства и дебоша группы военнослужащих далеко не единичен. По заявлениям девушек такие факты повторяются почти каждую ночь...

[В этом немецком городе в Силезии в 1813 году умер М.И. Кутузов. Жители радостно встречали русскую армию и, разумеется, она себя вела, как подобает русскому воинству, никаких насилий над населением быть не могло. ‒ М.Н.]

Ещё хуже и возмутительней состоит дело в военной комендатуре города Ельс (зам. коменданта по политчасти капитан Балаян). Сам Балаян смотрит на освобожденных женщин и девушек как на нечто «второсортное». Он, например, заявил: "... лишь бы всё это было без шума"...

В ночь с 23 на 24 февраля группа офицеров и курсантов фронтовых курсов младших лейтенантов в количестве 35 человек явилась в пьяном виде на фольварк Груттенберг и начала творить дебош и насилия над находящимися там женщинами и девушками.

В ночь с 14 на 15 февраля в один из фольварков, занимаемых гуртом скота (начальник гурта капитан Каримов), явилась штрафная рота во главе со старшим лейтенантом (фамилия не установлена), оцепила фольварк, выставила пулеметы, обстреляла и ранила красноармейца, охранявшего общежитие женщин. После этого началось организованное изнасилование находящихся на фольварке освобожденных советских женщин и девушек.

Ева Штуль, 1926 года рождения, говорит: "У меня отец и два брата ушли в Красную Армию в начале войны. Вскоре, как пришли немцы, я была насильно схвачена и вывезена в Германию. Здесь работала на заводе, в слезах ожидала светлого дня освобождения. Наконец, пришла Красная Армия и ее же бойцы надругались над моей девичьей честью. Я плакала, вырывалась, говорила старшине о том, что мои братья тоже воюют, а он избил меня и изнасиловал. Лучше бы он застрелил меня"...»
(РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.125. Д.314.Л.40-44. Подлинник.. ‒ Цит. по: Народный комиссариат поисковых дел)

Мне довелось в эмиграции общаться с "остовцами", избежавшими насальственной репатриации. Они говорили, что отношение к ним со стороны немецких бауеров было разным и зависело от их личных человеческих качеств. Не все немцы их унижали, кормилим впроголодь, держали в ужасных условиях и нещадно эксплуатировали. Позже и в РФ в начале XXI века прочёл подробные воспоминания одной бывшей "остовки", из которых узнал много познавательного, в том числе и в отношении самих "остовцев", которые были весьма разными в степени порядочности.