ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ И ИДЕЯ МЕССИАНСТВА

Вл. МАЕВСКИЙ.

В 1453 году произошло событие чрезвычайной важности, — событие, которое оставило глубокий след не только в религиозной, но также и в политической жизни народов. Это — падение Константинополя, покорение турками Византийской империи и постепенное их продвижение на запад.

Естественно, что это величайшее событие имело целый ряд исторических последствий и для Руси; но в данном случае нас интересует лишь одно: мессианская идея вечного царства третьего Рима. Принятием религии от греков определилось новое направление русской истории. Определилось отношение Руси к западу: русские стали смотреть на события в жизни восточной и западной церквей глазами Византии. Исключительное положение последней мыслилось русскими людьми преимущественно, как религиозное: Византия — единый со суд истинного православия. Идеи, заимствованные из Византии, получили на Руси широкое распространение.  То были: идея вечного мессианского царства и идея преемства царств.

Мысль, что на земле до конца мира должна сохраниться истинная вера, обыкновенно сопровождалась представлением о вечном царстве, где эта вера найдет себе убежище. И царство это сохранится до последних дней. Византия в представлении русских умов была носительницей истинной веры. Поэтому понятен тот страх и недоумение, которые овладели русским сердцем при мысли: что же будет, если падет самостоятельность Византии? Как же мир будет существовать без истинной веры и ее носительницы, и защитницы?

Когда Византии угрожала опасность, то ожидали конца мира. И на Руси ожидание "последних дней“ определилось переводной греческой письменностью; во  время усиленных ожиданий второго пришествия значительно возрастал спрос на эсхатологическую литературу. И при этом особым распространением пользовалось мнение, что конец мира наступит после 7000 лет. Все окружавшее наводило русских людей на эту мысль: монгольское порабощение, междоусобицы князей, эпидемии, пожары, голод. Все наталкивало на ту мысль, что восьмая тысяча — "образ будущего века". В предисловии к своей пасхалии об этом говорит митрополит Зосима. Подобный апокалипсический взгляд встречается у Максима Грека и у Андрея Курбского, который пишет: "горе живущим на море и на земли, яко разрешен бысть сатана от темницы своея на прельщение".

***

Время, однако, шло. Грозные годы проходили, а конца мира не наступало. И благодаря этому ожидание конца мира переносилось из религиозно-исторической сферы в религиозно-философскую. И в XV I веке уже приводятся признаки конца мира настолько общие, что они могут быть с успехом приложены к любой эпохе.

До тех пор, пока существовала политическая независимость и признанная сила Византийской империи,—  до тех пор Константинополь пользовался правами вечного города. И идея вечного мессианского царства хотя и существовала среди русских книжников и была жизненна, — все же оставалась без практического приложения. Но достаточно было явиться некоторым условиям, чтобы эта идея пустила глубокие корни в русской почве и распустилась пышным цветом. Условия вскоре создались и создавшие их исторические события быстро следовали одно за другим: Флорентийская уния 1439 года и падение Византийской империи после взятия Царьграда-Константинополя турками в 1453 году.

Русские книжные люди по-разному отнеслись к этим событиям. Но все же особенно их поразило пер вое, следствием которого считали второе: как наказание за измену православию. И вывод, сделанный на Руси из всех событий, был тот, что греки продали свое православие. Поэтому возник вопрос: где же теперь оплот истинного православия, которое должно существовать до последних дней?... И на желательный для русского сознания ответ наталкивало поведение после Флорентийского собора московского великого князя Василия Васильевича, который выступил горячим поборником Православия.

Флорентийская уния и падение Константинополя дали повод перенести идеи вечного царства и вечного города на русскую почву. И теперь уже не доставало только отчетливой формулировки, чтобы эта идея приняла законченный определенный вид. . . Но несомненно, что новизна сознанной идеи богоизбранности все же не сколько смущала русских и они с особенным удовольствием желали найти какое-либо пророчество, которое бы предсказывало их новое положение. И, действительно, где только есть отдельный намек на слово ’’русский» или к нему относящееся, — русский ум с готовностью  видел там предопределение своей участи из века.

Невольный потурченец Нестор Искандер, находившийся среди турецких войск, осаждавших Константинополь, записал все то, что ему удалось наблюдать. А впоследствии, по рассказам защитников Царьграда, Нестор записал и то, что происходило в его стенах. Таким образом создалась ’’Повесть о Царьграде", в которой встречаются строки и философского содержания: "Русский же род прежде создательными всего Измаилита  победят Седмихолмного приимут со прежде законными  его и в нем воцарятся". И ’’русский род" укрепил в умах русских книжников идею о мировом значении русского народа. И в последующих ’’повестях" и ’’сказаниях" о Флорентийском соборе и о взятии Константинополя — можно встретить уже более определенные выражения о мессианстве русского царства. Так в повести ’’О взятии Царя-града от безбожного турского царя Амурата“ есть  следующее место: ’’ ...русская земля Божиею милостью  и молитвами Пречистыя Богородицы и всех святых чудотворцев, растет и младеет и возвышается. Еже Христе милостивый даждь расти и младети и расширятися и до скончания века “.

В Московской Руси не было определенного разграничения между политическими и религиозными идеями. Они сплетались в тот причудливый узор, который налагал особый, чрезвычайно характерный отпечаток на тогдашнюю русскую жизнь. Религия была общим фоном, на котором начинали проступать политические и социальные идеи, будучи еще окрашены отблеском от общего фона — религии. И потому нет ничего противоречивого в том обстоятельстве, что при наличии татарского ига могли у русского человека вылиться выше приведенные строки. Таким образом, благодаря преобладанию религиозных элементов и в идеологии того времени и татарского ига, — Русь стала мыслиться русскими людьми, как центр истинного православия... Но при этом следует заметить, что, в виду ослабления монгольского владычества, начинает уже проявляться и политическая миссия Руси.

С централизацией земель в руках московского великого князя определилась и общерусская святыня: это — Москва с ее соборной церковью во главе. Поэтому весьма показательно описание преп. Иосифом Волоцким значения соборной русской церкви. Он писал: ”. . . ее же достоит нарещи земное небо, сияющу яко великое солнце посреди русские земли, украшену всяческими виды: и чудотворными иконами, и мощами святых: и аще благословил Бог в созданных жити, в  той бяще, где бо инде“. . . В приведенном отрывке уже заключаются элементы идеи третьего Рима, и нужно было только назвать Москву с ее соборной церковью третьим Римом, — то есть сказать вслух то, что уже по степенно сложилось в представлении русских людей и с чем их ум успел уже освоиться.

Окончательный шаг в перенесении идеи богоизбранности царства в Москву был сделан Флорентийской унией и падением Константинополя. Но признание Москвы третьим Римом все же произошло не сразу: сначала Москва мыслилась, как второй Константин-град, новый Царь-град, существующий рядом с прежним, но его не заменяющий. И название Москвы третьим Римом стало вполне возможным лишь когда сравнение ее с Константиномградом уже достаточно примелькалось в  умах тогдашних русских людей.

К концу X V и началу X V I вв. относится несколько литературных памятников, в которых прекрасно выражено настроение умов того времени и на них же можно  наблюдать развитие и формулировку идеи богоизбранности Московского царства. А дальнейшее развитие идеи преемства наследия Византии проявляется в сказаниях, в которых уже выставляются исторические притязания. И, благодаря последним, можно наблюдать уклон мысли тогдашних людей. Так, начиная с "Повести о белом клобуке", — где картинно развертывается идея перенесения на Москву роли мессианского царства, — во всех сказаниях и повестях того времени выяснялась и определялась идея русского царя и перенесения на него роли Византии...

Но трудно допустить, чтобы на Руси была собственная, домашнего происхождения какая-либо легенда или сказание, на почве которой развилась бы идея Москвы — третьего Рима. Так как в таком случае не было бы идеи преемства прав Византии, которое так определенно высказывается в "Сказании о Вавилонском царстве" и в "Сказании о князьях владимирских". Подобная идея могла появиться только в конце XV века или в начале XVI, то есть уже после падения Константинополя.

Надо еще отметить, что при победоносном шествии ислама на православном Востоке, мысль о переходе вечной миссии к русскому царству, — должна была по явиться не у одних только русских. Появилась она и у южных славян, почему их взоры и обратились с надеждой на далекую и независимую "Московию", к которой к стали прилагать все понятия Третьего Рима... Такою представляется связь: ’’поганые турки" не могли занять место Византии и на ее место должно было вступить только православное царство. И в сознании авторов славянских литературных памятников ответ на вопрос, кто станет на место Византии – был уже готов – это Русь. 

Вл. МАЕВСКИЙ. ЗАКАТ ВИЗАНТИИ И ВОЗВЫШЕНИЕ МОСКВЫ//Вл. МАЕВСКИЙ.Исторические очерки. — Буэнос-Айрес, 1972, сс. 41-46