1848 год: начало всемирной Революции

1848 год: начало всемирной Революции

ИСТОКИ СОВРЕМЕННОГО МИРА

Э. Малынский,  Леон де Понсэн

Из книги "Оккультная война "

Ключом ко всей истории девятнадцатого столетия является эволюция революционного движения с 1789 года вплоть до возникновения российского большевизма.

Эта подпольная борьба началась со времени французской Революции, поддержанной "иллюминатами”, собравшимися на свой съезд в Вильгельмсбаде под председательством баварского профессора Вейсгаупта. Одна часть города, уже находившегося в осаде несколько десятков лет - со времен Вольтера, Руссо, энциклопедистов и распространения масонских лож - один из самых красивых городских кварталов, был взят штурмом и его жители были мобилизованы для нападения на окружающие кварталы.

Как случается при настоящих осадах, эта часть цитадели была захвачена осаждающими после ожесточенных сражений, которые составляют содержание наполеоновской эпохи. Осаждавшие тогда отступали и возвращались на свои прежние позиции. Но они оставляли в крепости заразные бактерии, которые там размножались, так что Франция являла собой в девятнадцатом столетии I'enfant terrible для всей Европы.

Именно во Франции берут начало те революции, которые - под псевдонимами либеральных, благородных и великодушных идей,- в своей постепенной реализации незаметным образом изменяли лицо христианского мира и внутреннюю структуру европейского общества, в пользу революционных элементов, в первых рядах которых следует поставить евреев. Вся глубинная история девятнадцатого столетия, вплоть до мировой войны, - история этой борьбы, глухой и безмолвной в большинстве случаев, между осаждающими, которые прекрасно знали, что они делают, и осажденными, которые не отдавали себе отчета в происходящем.

Этот процесс длился ровно сто лет и два года, - 1815- 1917, - и он привел к двум результатам.

Первым было превращение одной шестой части обитаемого мира в некий революционный очаг, пронизанный масонством и юдаизмом, где инфекция созревала и делала все для подготовки кадров, которые будут осуществлять последующую часть программы.

Вторым результатом было превращение остальной части планеты в некую аморфную, внутренне несвязанную массу, разделенную изнутри ревнивым соперничеством и местнической ненавистью, - подобно тому разделившемуся в себе дому, о котором говорит Христос в Евангелии. Это сделало её неспособной ни к каким начинаниям наступательного, и даже просто оборонительного характера против врага, чьи силы и дерзость значительно возрастали и который, будучи уверенным в своей безнаказанности, считал, что он в состоянии постоянно нападать, не испытывая никогда необходимости в самозащите.

В конце концов, все это привело к созданию особой всемирной среды, настолько подавленной капитализмом, настолько обескровленной демократией, настолько потрясенной социализмом и разделенной национализмами, - что не осталось больше ни малейшей возможности сопротивления этой наступательной агрессии.

В 1813 году традиционная и христианская Европа решается, наконец, реагировать решительно на Революцию, персонифицированную в Наполеоне. Речь шла именно о Революции, не о Франции, - точно так, как борются с болезнью, поразившей человека, а не с самим этим человеком. Лучшим доказательством сказанного является то, что Венский конгресс ни в коей мере не злоупотребил своей победой в отношении побежденной Франции, которая ничего не утратила из своей территории, оставшись монархией, достойной всяческого уважения и безусловной уважаемой.

Монархи милостью Божией (в силу Божественного права) тогдашней Европы не совершили ничего иного, как только исправили главную ошибку, которая угрожала им опасностью потерять корону и ввергнуть свои народы в демократические конвульсии на целый век раньше того срока, который был им назначен судьбой.

Ошибка заключалась в том, что все эти монархи соперничали в близорукости с самим Людовиком 16-м. Этот Государь упорно продолжал не видеть в единичных вспышках мятежей, которые объяснили случайным недовольством, начала целой революционной эры. И они тоже не думали ни о чем ином, как только о местническом национализме, вместо того, чтобы прийти к единодушному согласию и забыть о своих хронических разладах, - которые, в сравнительном плане, были всего лишь семейными размолвками, - дабы раздавить в зародыше, до того, как она сможет объявиться и распространиться, опасность, угрожавшую всему миру. Подобно слишком многим нашим современникам, и они, как будто, не отдавали себе отчета в том, что начинается новая глава Истории.

Войной по преимуществу девятнадцатого столетия суждено было стать войне социально низших слоев: войне универсальной демократии против универсальной элиты, войне Низшего против Высшего; и борьба мира инфернального против божественного мира является в целом логическим следствием этого. Там, где восторжествует демократия, Низшее займет место Высшего и должно будет бороться против еще более низкого, которое, в свою очередь, окажется в том же точно положении, как только дорвется до власти и до почестей. В принципе, неизбежна война демократии против относительной хотя бы аристократии, и роковым образом так будет продолжаться до того дня, пока не коснутся последней глубины.

К настоящему времени, только Россия достигла этого абсолютного нуля, ниже которого уже нет ничего; так что она - единственная страна в истории, где Революция является стационарной и уже не прогрессирует в глубину: она стремится только к экспансии, и не может поступать иначе.

На наше утверждение - что болыпевицкая революция достигла последней степени глубины - можно возразить, что это не так, поскольку она не завоевала еще значительной части русского народа в его действительно глубинных слоях.

Те, кто воспользовались бы этим аргументом, будучи при этом искренними - ибо многие пользуются им единственно для того, чтобы не дать пробиться истине, - явили бы тем самым свою принадлежность к тем, кто видят в современной революции, или в демократии, которая есть её продолжение, манифестацию "народа, совершенную народом для народа”. Но истина заключается в том, что революция и демократия суть всего лишь средства, используемые в их совокупности проектом общего заговора (конспирации), чтобы вырвать власть над народом - в пользу группы и идеи виртуально "аристократической”, которая всегда находилась над и вне большинства рода человеческого.

Буржуазная революция, демократия, революция "социальная", коммунизм - суть ничто иное, как этапы грандиозной дуэли между двумя великими принципами, персонифицированными: один - в подлинном христианстве, другой - в анти-Церкви. И если Сатана восстал во имя свободы и равенства против Бога, это произошло не просто в силу его "нежелания подчиняться", но для подчинения себе, заменяя собой законный авторитет Всевышнего.

Таким образом, народ не есть субъект, а объект в этой эволюции пресловутого демократического прогресса, отмеченного насильственными революциями, которые убыстряют его ход.

Остается еще незатронутой вся человеческая иерархия, когда начинается отрыв от Христа: это - эпоха Возрождения. Остаются еще князья и короли, когда начинают отрываются от церковной иерархии и от императора: эпоха Реформации. Остается буржуазия, когда удаляются от знати, от королей и князей, составляющих ее вершины: французская Революция. Остается еще народ, когда предлагают покончить с "буржуазией”: 1848-1917 гг. Не остается больше ничего, кроме недочеловеков, с надзирателем евреем, когда безжалостно попирают уже самые народные массы: 1917 год, большевизм- коммунизм.

Когда Революция станет совершенной, в смысле глубины - как это мы уже имеем в России, и в смысле размаха, как это сможет наступить лишь тогда, когда весь мир уподобится павшей царской империи, - она не будет уже заботиться о том, что думает народ, - так же, как мы не заботимся о том, что могли бы иметь у себя в голове наши бараны или овцы, так как мы знаем, что нескольких артиллерийских залпов более чем достаточно, чтобы уничтожить их вместе со всем стадом при малейшем сигнале опасности для нас с их стороны.

***

Из числа наших современников очень немногие - после целого столетия жесточайших опытов и венчающего их разочарования - сумели понять истинный смысл революции и демократии. Поэтому мы не должны удивляться, что участники Священного Союза 1815 года, для которых это явление было еще чем-то новым, имели о нем представление довольно смутное.

И тем не менее, самый умный из всех тогдашних государственных деятелей, наименее близорукий в 19-м веке, князь Меттерних, как будто отдавал себе отчет в том чудовищном кошмаре, который угрожал грядущему. И он неустанно делал все, что было в его силах, чтобы Венский конгресс не стал всего лишь "красивым закатом" для эпохи королей.

Единственный на этой ассамблее, к тому же состоявшей исключительно из аристократии, он сумел подняться над непосредственными интересами своей страны, стремясь создать единый и постоянный фронт, обращенный не столько против внешней опасности, как таковой, сколько против опасности внутренней, угрожавшей всем европейским нациям.

Меры, принятые против возможности возвращения Наполеона имели ввиду не столько великого полководца, сколько человека, который, со скал св.Елены, провозгласил себя "Мессией Революции", чью легенду узурпировала демократия, конфисковавшая его лавры, чтобы скрыть свои грязные лохмотья под мантией эпопеи.

Меттерних не питал никаких злых чувств против Франции, против старой традиционной Франции Бурбонов, но он не доверял стране, где, как казалось, воцарился "новый" менталитет в самом ее центре. Будущее позаботится о том, чтобы продемонстрировать воочию, насколько он был прав.

Не напрасно драма французской Революции развертывалась перед его взором. Этот урок, бесполезный для столь многих других, он не забывал никогда. Он видел, как "либеральная и просвещенная" Конституция проложила путь, по которому пойдут Жиронда и Террор, - начинавшиеся с братских объятий и завершившиеся отъятием голов на гильотине. Он видел, что либерализм был ничем иным, как прелюдией якобинизма, и он не строил иллюзий относительно звонких и красивых фраз, которые завораживали слабые и впечатлительные души.

В силу этого своего ясновидения, он никогда не переставал быть белой вороной par excellence для "благородных сердец, чувствительных и великодушных", которые набожно причащались "бессмертных принципов" у "гигантов" французской Революции, не имевших ни веры, ни принципов. И они осмеливаются упрекать его еще и сегодня, после стольких новых доказательств истинности его идей, в том, что он будто бы произвольно смешал вместе якобинизм и либерализм, свободомыслие и принцип национальностей, заклеймив все это именем "секты", "чумы" и "вулкана".

Он не был настолько слеп, как большинство наших современных консерваторов и аристократов. Эти последние, имея столько возможностей лицезреть эти симптомы, при всем их внешнем различии, - столь умело вызываемыми, постепенно и маленькими дозами, чтобы не вызывать преждевременной тревоги - не распознали их внутреннего единства, как и связи причин и следствий, существовавшей уже более одного столетия, между вещами, которые стремятся дифференцировать лишь для того, чтобы обмануть умственно близоруких разнообразием названий: либерализм, гуманизм, терпимость, свободомыслие, модернизм, конституционализм, парламентаризм, - идиллические предвестия якобинизма, радикализма, коммунизма, Комитета Общественного Спасения и ЧеКа.

Превосходство Меттерниха над всеми государственными деятелями его столетия - чтобы не говорить о последовавших временах - заключается именно в том, что он видел зло будущего, как единство, как синтез. Констатировав этот единый фронт самых разнообразных деноминаций, он стремился объединить всех своих, всех тех, кого Революция рассматривала, как будущие препятствия для себя - в другой единый фронт, без различия национальностей, чтобы как можно раньше создать оппозицию по всему лицу Европы.

Это было что-то поистине творчески-оригинальное в политической области, что можно резюмировать в следующих немногих словах: "отныне в Европе нет больше отдельных врагов Правой": "все то, что находится слева, или всего лишь вне интегральной Правой - наш враг”.

На этой почве, Меттерних встречается с Лениным, но не встречается ни с кем из современных консерваторов.

Два другие государственные деятеля этого периода, которых учебники истории ставят на тот же уровень - Кавур и Бисмарк - были, один великий итальянец и другой великий пруссак, более того - великий немец, тогда как Меттерних был в меньшей степени великим австрийцем, чем великим европейцем. Усвоивший традиции Священной Империи, которую возглавляли предки его Государя несколько столетий, он был, в политической области, быть может, единственным великим европейцем после Карла Великого. Он не принадлежал к роду тех безумцев, которые почитают вершиной дипломатической тонкости удовлетворенное созерцание пожара, вспыхнувшего в доме мешающего им соседа, и не отдающих себе отчета в том, что они пришли в мир в то время, когда все дома европейского города скрывают в своих погребах взрывчатый материал, не исключая и их собственного дома.

Он не заключил бы союза с карбонариями и масонами, как это сделал Кавур, во имя сиюминутных местнических интересов. Заключив этот пакт с подрывными силами, Кавур поставил воссоединенную Италию на роковой склон, который должен был способствовать ее дальнейшему скольжению к большевизму. И она уже соскользнула бы в эту пропасть, если бы ее не спасло в последний момент самое настоящее чудо, которого Кавур не мог предвидеть (в итальянском переводе здесь говорится о "фашистской контр-революции" - прим. Переводчика)

Меттерних не стал бы поощрять республиканский и демократический режим в соседней стране, рассматривая ее, как потенциального соперника, которого следует ослабить и унизить. Тогда как Бисмарк, будучи монархистом и консерватором, именно это сделал в отношении Франции. После чего, бессознательное орудие подрывных сил, он не нашел ничего лучшего, как развязать войну с католической Церковью и вступить в связь с евреем Лассалем.[1]

Государственный социализм этого последнего не претендовал на то, чтобы быть интернациональным, а стремился будто бы к укреплению административной и экономической централизации германской империи. И так было бы на самом деле - вплоть до того момента, пока такая централизация не была бы завершена. И тогда простого изменения персонала оказалось бы достаточным, чтобы превратить эту империю, - управляемую аристократической олигархией, внешне как никогда раньше могущественной, - в республику, управляемую, как никогда раньше деспотически, олигархией еврейской.

Этот процесс описал в своих сочинениях Ленин, и тот же Лассаль имеет ввиду его, между строк переписки со своим единоверцем Карлом Марксом.

Национализм ведет к самоубийству, когда он достигает такой степени концентрации и тупости.

Меттерних видел крайнюю опасность, но он был одинок в этом своем видении: в силу этого он не доверял по сути никому, начиная с Франции и кончая Россией. Могло ли быть иначе, раз он считал себя единственным, кто указывал на точку совпадения всех тех сил, которые разрывали современное ему общество?

Почему же тогда подобный план объединения, плод столь исключительного ясновидения и столь точной общей оценки своей эпохи, не дал результатов, каких закономерно было бы ожидать?

Прежде чем ответить на этот вопрос, поспешим сказать, что было бы несправедливо не считать положительным результатом и значительным благодеянием для народов тот непрерывный мир, каким наслаждалась христианская Европа в период с 1815 по 1853 годы. В этот период не было ни войн, ни серьезных конфликтов, ни нервной напряженности в отношениях между странами, - всего того, что, в конце концов, кончилось тем, что расстроило нервы наших современников. Всецелое умиротворение продолжительностью в четыре десятка лет - неплохое воспоминание, и наши предки были обязаны этим концепции Меттерниха, антидемократической концепции в международных отношениях. Конечно, это много, но могло бы быть еще больше.

Причина окончательного провала дела, которое было разработано в Вене, заключается в том, что какая-либо программа может дать свои плоды только в том случае, если она будет исполняться последовательно и в полной мере: и никогда не даст плодов, если хотя бы отчасти вступят на путь компромисса. В нашем случае, при всем том, что оно было бесконечно более последовательным и целостным по сравнению со всеми предыдущими конгрессами и всеми последующими конференциями, дело Венского конгресса оставалось, тем не менее, неким компромиссом между концепцией австрийского канцлера и идиосинкразиями его партнеров.

Идеей Меттерниха был оборонительный и наступательный союз всех христианских и абсолютистских монархов Европы. Они должны были рассматривать себя, как отцы - в отношении своих народов, и как братья - в отношении друг друга. Они должны были взаимно гарантировать границы, определенные трактатом, во избежание любого беспорядка и концентрировать общие усилия против любой попытки подрывного характера, которая могла бы угрожать или только ставить под вопрос достоинство каждого из них, как абсолютных государей, и Божественное право. Правилом было: "Один за всех и все за одного"; одним словом, белый Интернационал, Лига Наций - Правых, имперский и королевский противовес, предварявший демократическую и масонскую мечту президента Вильсона.

С самого своего начала Священный Союз был осужден на неудачу по двум причинам, которые, в сущности, сводятся к одной. Тем не менее, мы рассмотрим их по отдельности. Первая содержит в потенции вторую. Она обладает синтетическим характером, и с неё-то мы и начнем.

Если мы мысленно перенесемся на берега голубого Дуная, в 1815- й год, когда здесь зарождался Священный Союз, мы с удивлением должны будем констатировать, что среди множества столь выдающихся участников чего-то не хватало. И того именно, что, совершенно логически, должно было бы быть ключом свода нового политического и общественного здания. Это был тот "камень во главе угла”, о котором говорит Христос в Евангелии, без которого невозможно создать то единство в разнообразии, к какому амбициозно стремился Священный Союз. Это был тот камень, - мы должны были бы сказать Петр - который поддерживал единство в разнообразии христианских стран, после Константина Великого и вплоть до Лютера, Кальвина и их учеников.

Начиная с конца XV столетия, в Европе не существовало более духовного единства, но была всего лишь совокупность различий на конфессиональной или идеологической основе.

Реформация стала первым революционным наступлением, первым покушением на Порядок, венчаемый Верою, а не голой силой, полагающейся только на себя. Мы имеем здесь ввиду Веру, которая, в случае необходимости, прибегает к Силе, но которую не следует смешивать с Силой, стремящейся искусственным образом создать некую Веру, чтобы пользоваться ею. Между этими двумя понятиями - пропасть.

Если Реформация, или религиозная революция, не убила Божественное право буквально, она уничтожила его в идее, оставив второй этап подрывного процесса социальной и политической революции. Она его убила в том, что составляет саму учредительную гарантию абсолютистских режимов: существование нравственного Закона, исходящего из Евангелия.

Этот нравственный закон, представляющий высшее прибежище человека, автономной индивидуальности, против Силы, или - что то же - против Числа, обладает абсолютной и универсальной ценностью. Он присутствует везде и всегда, в пространстве и во времени, поверх капризных претензий масс, равно как и поверх капризов всех князей и элит.

Сказать, что власть, авторитет необходимы порядку, - значит сказать только половину. Необходимо еще, чтобы авторитет покоился на чем-то неизменном и универсальном, не на том, что представляется истиной сегодня, заблуждением завтра (демократия), истиной здесь, заблуждением там (плохо понятый национализм). В противном случае, с необходимостью возникнет конфликт между истиной сегодняшней и завтрашней, между истиной здешней и тамошней. В таком случае, каким парадоксом это ни должно казаться, чем более сильными и более убежденными в своей истине будут местные и временные власти, тем большей будет всеобщая анархия. Именно это мы можем констатировать сегодня, созерцая мир с птичьего полета, - вместо того, чтобы ограничиваться рассматриванием сквозь лупу того, что происходит в этом сезоне в нескольких километрах от нас.

Для того, чтобы власть покоилась на чем-то прочном, необходимо, чтобы она опиралась на Божественное право. Лишь оно прочно и постоянно, как Само Божество.

Божественное право - как о том говорит само название - не есть право королей, и не есть право Папы. Это есть право христианского Бога, как оно выявилось в Его законе. Главы государств суть лишь его викарии, и Папа - первый викарий. Жозеф де Местр, современник Венского Конгресса, был прав лишь наполовину, когда утверждал, будто бы Папа должен быть Посредником королей. Папа и короли суть истолкователи Закона, каждый в своей области, и, в таком смысле, они предстают его суверенными исполнителями...

В этом заключается сущность Божественного права.

Нам возразят, что монархии по Божественному праву при своем основании утверждались силой. Конечно, но если эти утверждения силой становились со временем божественными Правами, или, точнее, божественным Правом, это значит, что они подчинены таковому праву, которое в то же время означает и обязанность, долг. Тем самым они вернулись в универсальный и неизменный порядок Традиции, того же единообразного верования и катехизиса, который есть вера в действии. Нужно ли что-то большее, на практике?

Антиподом Божественного права является Воля народа, - лишившихся веры и впавших в материализм наций, которая и выражает себя, как истина - здесь, заблуждение - там, истина сегодня, заблуждение завтра.

Короли, выступившие на стороне Реформации, проголосовали за то, что впоследствие должно было уничтожить сам принцип, в силу которого они царствовали милостью Божией. Желая освободиться от бремени Слова Божьего, они подпали под иго малопоследовательных слов человеческих. Не отдавая себе в этом отчета, они уступили свое право первородства за чечевичную похлебку, променяв Божественное право на Волю народа.

Работа разрушения, начатая протестантством, будет продолжена "философизмом”, атеизмом, демократизмом, социализмом, национализмом и капитализмом.

С началом Реформации, Божественное право перестало существовать. Какое-то время еще можно было говорить о его виртуальном существовании, - подобно тому как продолжает доходить до нас из космоса свет потухших звезд; но оно перестало быть реальностью.

Революция уже содержалась в Реформации, - они находились между собой в отношениях причины и следствия. В странах, где Реформация восторжествовала, не произошло даже видимой революции, имела место скрытая и постепенная эволюция, которая привела к тому же результату, к поклонению абстрактным идеям, заступившим место Бога в своего рода мифологизированном божественном Праве.

Вершина этого нового Права, - не будучи чем-то высшим, но низшим - знаменует собой самым точным, буквальным образом полный переворот всего традиционного.

***

Наши современники, включая тех, кому подрывные силы угрожают самым личным и непосредственным образом, еще меньше наших прадедушек понимают, что для эффективного противодействия мировой опасности следовало бы обратиться не к менталитету 18-го столетия, или 17-го, или 16-го, - но к духу Крестовых походов.

Видимо, к этому необходимо добавить, что возвращаться следует не к сальным свечам, дилижансам, крепостному праву и преследованиям ведьм, но к тому духу, который умел предпринимать во имя добра то, что сегодня подрывные силы вершат во имя зла: единый фронт христианского мира, возглавляемый его руководителями, вооруженное карре, ощетинившееся копьями против Неверного, который один и тот же всегда, который присутствует повсюду и, подобно некоторым тропическим насекомым, умеет окрашивать себя в цвета тех листьев, где он скрывается и той среды, куда он попадает.

Реставрация, - и в этом ее слабость, не стала, собственно говоря, контр-революцией, которая превратила бы в tabula rasa все, что сделала Революция.

Напротив, забыв о евангельской притче, эта бледная и слишком благоразумная реакция приложила все усилия для того, чтобы наполнить старым вином традиционной королевской власти, которая сформировала королевство Францию, новые окровавленные меха, оставленные убийцами королей.

Результат, как известно, был тот, который и предсказывает Евангелие. Ограничились программой чисто защитного характера, которая не восторжествовала на деле, но потерпела новые поражения; программой тех "умеренных", которые тормозят и сдерживают, но которые никогда не делают крутых поворотов и не поворачивают решительно обратно, так что следующим за ними приходится шагать по их трупам.

В 1815 году только Австрия, можно сказать, обреталась в практической и реалистической истине истории. Она единственная признавала, - благодаря проницательности своего канцлера, - что против проекта исторического заговора, уходящего корнями гораздо глубже 1789 года, и заговора тотального, ибо он был религиозным и мирским в одно и то же время, - была необходима тотальная же, а не частичная реакция, реакция, которая была бы нацелена на самую суть, а не против всего лишь одного из его симптомов. Ибо нельзя лечить от отравления, разбавив тот же самый яд в подслащенной воде.

Королевский Дом, который просит сегодня о помощи духовных наследников убийц Людовика 16-го, чтобы они защитили его от убийц Николая 2-го - как может он не пасть? И точно так же - европейский Королевский Дом 1815-го года, который взывал о помощи к духовным наследникам убивших Карла 1-го - чтобы защитить его от убийц Людовика 16-го, - как мог он, в конце концов, не рухнуть?

После того как нешвенный хитон Христов был разодран Реформацией, явились обостренные ксенофобии современных национализмов, с их близоруким эгоизмом, которым воспользовался разве что их общий враг - христианскую Европу нельзя уже было организовать. Она не сможет уже стать единством в разнообразии, к каким бы средствам она ни прибегала для уважения этих вполне законных различий. Безумцы могут кричать с крыш, что религия отныне - ничто: но религия - это все, и все остальное следует только после нее. Вот почему Священный союз не смог стать продолжением Священной Империи.

Священный Союз так же относится к Священной Империи, как Лига Наций относится к Священному Союзу. Лига Наций не могла быть ничем иным, как только демагогией демагогов, непоследовательностью непоследовательных. Она и представляет собой демагогию и непоследовательность второго уровня, то есть парламент парламентов, нацию наций, толпу - толп.

Однако, Священный Союз был уже чем-то посередине между Священной Империей и Лигой Наций. Он был ближе к этой последней, так как - не будем об этом забывать - два из его компонентов, Франция и Англия, уже имели конституционный режим и парламенты, с чем руководителям приходилось считаться.

Резюмируя, можно сказать, что то зло, которое не могло не погубить Священный Союз, было изначальным злом, связанным с определенным историческим периодом, против которого никто уже не мог сделать ничего в 1815 году, - ибо невозможно было обратным путем подавить Лютера и Вольтера, Кальвина и Руссо. Руками этих мертвецов, как и руками Кромвеля и Робеспьера, соединившихся против общего врага - был задушен Священный Союз, так как он сам не был в состоянии вогнать осиновый кол в их могилы..

Внешним знаком этого изначального греха было отсутствие Папы.

Не хватало знака собранности и единства, по крайней мере, для католических стран. Не было представителя Того, Чье "царство - не от мира сего". И поскольку не было того, кто мог бы сказать pax vobiecum, посреди всеобщего молчания и склоненных коронованных голов, было ясно, что пришло время тех, кто кричал всех громче - чтобы заглушить соседа: один - Rule Britannia, другой - France d’abord, третий - Deutschland über alies.

Несмотря на название, уже при своем рождении Священный Союз заключал в себе смертельную болезнь. Как мы увидим в дальнейшем, два Государства, возникшие в результате Реформации, плюс то, которое сохраняло в себе воспоминание о Революции, - и были теми вероломными элементами, которые в конце концов разорвали его на части. Этот процесс длился целых сорок лет, но чем дальше, тем глубже становилась пропасть; незаметным образом. Священный Союз, - или то, что еще оставалось от него на бумаге - становился мифом, в котором единственной ощутимой реальностью была Австрия.

Со своими королевствами, своими княжествами и графствами, со своими народами, языками и расами, мирным образом объединенными под тем же самым скипетром, этот пережиток Священной Империи воплощал в себе, в сокращенных пропорциях, тип и характер некоего Священного Союза, где католичество торжествовало над национализмами.

Как политически, так и религиозно, он был, таким образом, католическим по преимуществу, и в силу этого был мишенью для ненависти всяческих протестантизмов, национализмов и демократизмов.

Только Австрия могла продолжать оставаться главным действующим лицом Священного Союза, который она смешивала со Священной Империей, не имея возможности вернуть Палу - ибо что она могла бы поделать против трех, и даже четырех?

Так было до того дня, когда - неизбежным образом - ее давние партнеры набросились на нее. Голос исторического сродства - освобожденного от всех случайных обстоятельств, представленных Священным Союзом и подогреваемых неустанной работой современных подрывных сил - дал, наконец, знать о себе. Он был приглушен страхом целых сорок лет, но естественные склонности, будучи освобожденными, пустились вскачь.

Революция 1830 года знаменует собой историческое поражение Священного Союза.

Попробуем теперь проанализировать, учитывая сказанное до сих пор, - почему концепция Меттерниха, в конце концов, потерпела крах, даровав народам сорок лет плодотворного спокойствия.

Великая спасительная мысль Меттерниха, наконец, истощилась, так как, несмотря на подписанные соглашения, единый фронт против возможности возврата революции существовал уже только на бумаге. Если бы самый важный пункт этих соглашений - право, или скорее обязанность вмешательства - был соблюден, вполне вероятно, что после 1789 года, ликвидированного 1815-м, не наступил бы 1848-й и, как следствие, учитывая взаимосвязь всего, 1866-й, и затем 1870- й, ни, наконец, 1914-й и 1917-й, за которыми последовал смертельный маразм, в котором мы агонизируем, к вящей славе масонского треугольника и звезды Израиля.

Если бы солидарность королей, - в то время, когда они были еще почти господами положения, - была подобной солидарности евреев, никогда бы подрывные силы не восторжествовали. Но, вопреки урокам французской Революции, монархи - однажды сумев предупредить ближайшую опасность - вновь начали мыслить и поступать так же, как и в 18-м столетии, то есть согласно складывающимся частным обстоятельствам.

Оставляя в стороне случаи с Бельгией и испанскими южно-американскими колониями, как менее интересные, укажем, что именно Франция нанесла первый удар Венскому соглашению.

Революция 1830 года была случаем, предусматривавшимся принципом вмешательства. Легитимные монархи, "милостью Божией", взаимно гарантировали свою легитимность.

И вот, мятеж изгнал легитимного короля, "милостью Божией", - то есть государя, которого один лишь Бог мог отозвать к Себе и, которого, в таком случае, мог заменить только его законный наследник. Такой законный наследник существовал, и, однако, был выбран другой.

Этот другой воплощал в себе особый менталитет, "справедливой середины", менталитет буржуа и посредственности по преимуществу. В своей личности он воплощал одновременно королевскую традицию и традицию революционную.

Он был избран, так как он нравился народу: король французов, а не французский король, то есть не наследственный собственник Франции, но скорее первый функционер страны. Как любого функционера его, таким образом, можно было отозвать.

Даже официально, он не был уже больше королем "милостью Божией", но - по "воле народа": новая формула, над которой стоит подумать, чтобы уразуметь, что она уже не является выражением монархии, но - республики под видом монархии. Это королевское начало, "освобожденное" от того принципа, который составляет мотив его существования.

Речь здесь не идет о простом нюансе незначительной формулы, - мы имеем здесь пропасть между двумя мирами, миром логики и миром совершенного абсурда. Логически, тот, кто находится наверху, не может быть подчинен тому, кто находится внизу - без того, чтобы не уступить ему автоматически свое место. Утверждение, будто бы Народ не состоит из принадлежащих к этому народу по плоти и крови, но являет собой некую чуть ли не метафизическую целостность вне и поверх коренных граждан, - поистине является софистической тонкостью или, говоря проще, шуткой дурного вкуса.

Подобное утверждение, к тому же, крайне опасно - несмотря на его показную умеренность, рассчитанную на то, чтобы не напугать современную публику. Мы не должны забывать, что социалисты и те же большевики, говорят, в сущности, то же самое: рабочие в промышленно развитых странах, таких, как Англия, крестьяне и рабочие в странах сельскохозяйственных, таких как Россия, составляют численное большинство населения, народа, следовательно, согласно демократической добродетели числа, представляют собой Народ, с большой буквы.

Допустив однажды тезис о "воле народа”, как источнике власти, нет больше никакой нужды в теоретических доказательствах вплоть до пришествия большевизма: в нем мы находим всего лишь логическое и прогрессивное развитие этой доктрины. Пропасть существует между "милостью Божией" и "волей народа", - здесь начинается наклонная плоскость: вся история 19-го столетия демонстрирует это.

Не говоря о Швейцарии, Франция была первой, рухнувшей в эту пропасть, во второй раз, в 1830-м году. Фактически, имел место рецидив Революции, но осуществленный столь умело, что никто не подумал о последствиях, не подозревая, что Франция перестала быть монархией.

Возвращением к трехцветному флагу - вместо королевских лилий, Франция возвращалась к революционной и наполеоновской традиции. Она продолжила пропаганду демократии и эмансипацию национальностей, то есть осуществляла завещание Революции, исполнителем которого объявил себя, с острова св.Елены, Наполеон.**

Но именно против этого принципа и был создан Священный Союз.

Дело в том, что может существовать один лишь единственный Интернационал Правой, - Интернационал Божественного права, где принцип власти нисходит свыше. В силу этого принципа, не только король, но любой отец и любой законный начальник представляют Бога, если они соблюдают Его заповеди. И не может существовать кроме как один только Интернационал Левой, - "народной воли", или принципа авторитета и власти снизу, то есть исходящий от тех, кто должны повиноваться. Если эти последние не повинуются, не может царствовать порядок даже в самой дешевой лавчонке, в самой скромной семье, и тем более - в Государстве. Как можно было бы в одно и то же время командовать - в принципе, и повиноваться на практике? Болыпевицкие "советы" являют собой именно такой пример; в полку полковник и офицеры могли бы командовать единственно во исполнение воли тех, кто должны им повиноваться, то есть солдатских делегатов, собранных в так называемый "совет". Это и есть принцип "воли народа", который логически должен был бы прилагаться на всех уровнях, вместо того, чтобы, вопреки логике, быть ограниченным всего одним аспектом. Этот принцип противоположен принципу "Божественного права", в силу которого полковник командует от имени короля, а тот, в свою очередь, действует во имя Бога.

Самое существенное различие между этими двумя принципами состоит в моменте исключительной важности: а именно, правление согласно Божественному праву не произвольно и не абсолютно, поскольку оно руководствуется и ограничивается христианской нравственностью.

И не могло бы быть иначе. Достаточно элементарной логики, чтобы понять: "видимый наместник Бога", король, отец или начальник, не могут - не подрывая свой собственный авторитет - действовать в противоречии с точными инструкциями, исходящими от их невидимого Руководителя, - Бога, или Христа.

Между тем так называемая народная воля, - "народа" в смысле большинства, и потому плебейская - непоследовательна во всех отношениях, не считается ни с кем. Она подается как легитимная, законная и верховная, - что бы она ни предпринимала, какие бы мучения ни налагала, какие бы преступления, бесчинства, кошмары и ужасы ни совершала. И она заменяет собой не столько даже короля, сколько Того, Кто дает ему возможность быть королем - Бога.

Не отдают себе отчета в следующем: такой путь открывается легально сразу же, как только принцип народной воли замещает собой принцип божественного права.

Вот почему все европейские страны находятся сегодня на этом пути. Здесь происхождение их обескураживающего отказа бороться с большевизмом, который всего лишь опережает их, исходя, в целом, из того же идеологического принципа, принципа предполагаемой воли масс, отождествляемых с рабочими и крестьянами, - воображаемой воли, так как эти массы не играют никакой роли в подлинно общественной воле.

Некто Анонимный, Неуловимый, Неуязвимый берет на себя право и обязанность действовать за них, там и сям. По крайней мере, этого Анонима можно увидеть воочию, когда он воплощается в "народного комиссара" - непременно еврея, - тогда как во всех других случаях он старательно заботится о том, чтобы раствориться в своем окружении. Это он, во имя свое, замещает собой королей и далее Самого Бога.

Но если практически все европейские страны находятся сегодня на этом пути, такого не было еще в 1830 году. Тогда единственно Франция, даже не хлопнув дверью, как если бы ничего не случилось, покинула Союз Наций, предназначавшийся стать препятствием для Революции - чтобы перейти на другую сторону баррикад. Многие французы очень гордились этим тогда и продолжают гордиться теперь! Долго ли еще? Это покажет будущее.

* * *

Вследствие французской революции 1830 года единый фронт контрреволюции был прорван. Франции отныне суждено было стать очагом революционных идей, которые вели к революции 1848 года, - в ожидании дня, когда она уже недвусмысленно займет позицию главной представительницы плебейских национализмов и политического эгалитаризма. Причины, вызвавшие революцию, были настолько пусты, незначительны, что лучше вообще не заниматься ими и ограничиться фразой: эта революция вспыхнула, так как она должна была вспыхнуть.

Чего хотели, в сущности, парижане?

Им самим было бы, поистине, затруднительно ответить на этот вопрос иначе, как словами пустой песенки: "не знал, чего хотел, но то, чего хотел, хотел очень сильно". Кажется, им хотелось всеобщего счастья на этой земле. Но кому и когда этого не хотелось?

Специфическим вариантом 1848 года, однако, было желание счастья для других, и в то же время - для себя самих; таков был смысл национализма - для тех, кто "страдал под иноземным игом"; а для себя - демократия, после удовлетворения претензий национализма.

Слова "иго", "страдать" и "иноземцы" были тесно связаны между собой. Равным образом слово "счастье" было синонимом демократии, республики и национализма.

Можно ли быть настолько наивным, чтобы предположить хотя бы на момент, что здравый смысл народа - столь глухой по природе для всякого абстрагирования - извлек всю эту туманную идеологию из своего собственного лона?

Народ одинаков повсюду. Порой великодушный по видимости до такой степени, что его невозможно понять; в другой раз внешне жестокий, непонятно почему; иногда чувствительный до наивности, даже в тех случаях, когда нечему умиляться; порой же бесчувственный до цинизма - тогда как он должен был бы резко реагировать. Именно этого хотели бы некоторые элементы. Вот почему эти же элементы присваивают народу королевское достоинство, так как хорошо знают, что его суверенитет будет их суверенитетом. Здесь таится настоящая пружина демократической пропаганды. И так было в Париже в 1848 году. Французский народ тогда "восхотел" республику. Спустя немногое время, он столкнется с империей - внутри, и с войной ради национализмом - вовне. Таков был план всемирного заговора.

Говорят, что Франция не такая страна, как все другие; что ее великому сердцу недоставало только своего собственного патриотизма, и она должна была принять близко к сердцу все национализмы па земле, не потрудившись даже убедиться, существуют ли они в действительности или только в ее воображении. Франция несла на себе этот долг, унаследовав эту миссию от французской Революции; а подобная честь искупает любую жертву.

Нам говорят дальше, что счастье человека вовсе не заключается в здоровье, в благополучии и безопасности, - ведь подобный материализм недостоин тех, кто, во имя эволюции, провозглашают себя потомками обезьян! Оно не состоит и в радостях сердца и духа - подобный сентиментализм недостоин сильных духом! Счастье заключается в двух вещах: прежде всего в том, чтобы иметь депутатов, избранных на основе всеобщего голосования; и затем - иметь депутатов и министров, которые говорят на том же языке; вовсе не обязательно, чтобы они были того же этнического происхождения, они могут быть даже чистейшими семитами, и это не вызовет ни малейших неудобств. Только в этом отношении, догма национализма и была крайне широкой; более того, почитала дурным вкусом усматривать в этом что-то вроде приспособленчества.

И вот, вследствие революции 1848 года, на самом деле, начинается великий политический, социальный и экономический подъем еврейского народа; евреи становятся во всей Европе тем, чем они уже стали во Франции после французской Революции: гражданами тех стран, где они раскинули свои палатки бедуинов, нагруженных золотом; гражданами, со всех точек зрения равными коренным жителям этих стран, - немцами в Германии, пруссаками в Пруссии, австрийцами в Австрии, венграми в Венгрии, итальянцами в Италии. Они становились таковыми не внезапно, а постепенно, по мере того как революции следовали одна за другой и ’’новые" идеи составляли статус европейских наций.

Предусматривавшаяся Революцией эмансипация народов и личностей была, в действительности, путем их эмансипации. Предполагавшаяся весна наций была, в действительности, их весной. До такой степени, что сами эти слова получают истинный смысл только тогда, когда они прилагаются к евреям.

Все виды анархического развития прогрессивных демократий были для них источниками влияния и растущей мощи. Все последующие расходы на вооружение впадавших в отчаяние национализмов были для них источниками доходов. Налоги, которые разоряли целые страны и отдельных людей, обогащали евреев, - ибо фактически они платились им, через посредство Государства. Евреи проникали во все дыры, и увеличение налогов служило всего лишь амортизации беспрерывно увеличивавшихся долгов, автоматически увеличивая богатство, мощь и завоевания Израиля, совершенно явно за счет всего рода человеческого, который, не подозревая того, постепенно становился его прямым или косвенным должником.

Войны и революции, которым суждено было множиться, начиная с 1848 года, и которые все больше становились стихийными бедствиями для любой страны, - для их израильских поставщиков золота становились, напротив, самыми блестящими финансовыми операциями.

У евреев не было ни поместий, ни лесов, ни замков или заводов, - но у них были акции, векселя, контролируемые кредиты, - а владельцы этой недвижимости, которые оскорбляли их завистливый взор внешней пышностью своих богатств, вскоре превратятся, так или иначе, в их должников. Они будут, в то же время, громоотводами, навлекающими на свои головы и свою собственность весьма ощутимые молнии народного гнева, - который отвращается тем самым от неизменно неуловимого и безответственного еврея.

А когда диспропорция между размерами их предприятий и нищетой масс станет слишком ощутимой и слишком скандальной, - нам объяснят, с помощью сугубо научной, академической аргументации, что речь идет о всеобщем экономическом кризисе, а не о простом перемещении наличности в еврейские карманы.

Этот процесс был сравнительно медленным в первую половину 19-го столетия, но, начиная с 1848 года, все начнет прогрессировать гигантскими шагами в таком порядке идей. И тогда поистине окажется возможным присутствовать при непрерывном прогрессе. Если, в определенном смысле, люди в целом смогли получить определенные облегчения после революций 1848 года, - так это благодаря промышленному приложению научных открытий, и все это ни в коей мере не связано ни с капиталистическими процедурами, ни с демократическими методами.

Юридическая эмансипация и гражданское равноправие евреев со всеми другими гражданами тех же самых стран, не могли сразу же не обернуться ущербом для этих самых граждан. Случилось нечто, похожее на сказку из "Тысячи и одной ночи", где рассказывается об одном недалеком человеке, который по глупости открыл бутылку, где был заключен злой гений. Освободившись, этот гений, или джин, стал увеличиваться в своих размерах до такой степени, что завладел всем миром и стал господствовать над всеми.

Во второй половине 19-го столетия все функции, все профессии и специальности, все сферы действий - исключая некоторые чисто номинальные титулы, не обладавшие никаким общественным весом - оказались открытыми для евреев, которые ринулись туда на всех парусах. Они составили для христианских баранов чудовищную конкуренцию, и постепенно отобрали у них все лучшие места.

Только Россия оставалась закрытой для Израиля. Вот почему скандал "мракобесной" России будет излюбленным сюжетом европейской литературы и мысли в еврейской упаковке. Сегодня, естественно, не говорят больше ничего о том, о чем галдели с 1848 по 1914 годы - да так, что волосы шевелились на голове. Этого, одного, достаточно, чтобы задуматься над смыслом современной терминологии, согласно которой какое-то государство является либеральным, терпимым и просвещенным - когда оно почитает еврея; пусть этот последний эксплуатирует всех остальных граждан так, что соперничает с самим Нероном. Но это государство сразу же становится деспотическим, эксплуататорским и ретроградным - предметом скандальной хроники, - как только вознамерится защитить себя от еврея.

Израиль никогда не смог простить России этого, и как только он достиг всех своих целей на Западе, он должен был устремить все свои усилия против врага, еще остававшегося на ногах.

Если 1848 год представлял собой равноденствие еврея, за ним последовали бесчисленные грозы с соответствующими изменениями температуры: но европейские отношения сумели начать ориентироваться согласно новому порядку лишь два десятка лет спустя.

В самом деле, за исключением Франции, где орлеанская монархия оказалась жертвой, первая в истории попытка пан- европейской революции казалась, на первый взгляд, провалившейся; казалось, все вернулось на круги своя.

И, однако, генеральный план был хорошо подготовлен: никакое консервативное государство отныне не должно было вмешиваться в революции у своего соседа, каждому предоставлялось справляться со своей революцией собственными усилиями. Только у России руки оставались развязанными. Но ее взор был жадно устремлен на Константинополь, где "больной человек" становился все более больным, и царь концентрировал все свои дипломатические усилия на том, чтобы завладеть наследством и стать, таким образом, исполнителем (мифического - прим. Ред.) завещания Петра Великого. С этой стороны была начеку Великобритания. Хотя ситуация была напряженной, обе стороны не хотели войны.

Но именно на эту напряженность рассчитывали подрывные силы, надеясь, что она нейтрализует возможности вмешательства Николая 1-го в революции центрально-европейских стран.

В конце концов, со своей стороны, царь не намеревался вмешиваться в эти страны, ни даже в Пруссию, где Государь, его близкий родственник, находится в весьма сложной ситуации. Не говоря уже о других странах, - таких, как Италия - которые были слишком далеко. Николаю 1-му, - при всем том, что по своим взглядам он был антиподом либерализма, - не хватало гения Меттерниха, ни его синтетического видения взаимосвязанности причин и следствий в истории. Больше солдат, чем государственный деятель, и авторитарный до такой степени, что не слушал ничьих советов, - он видел только то, что было перед ним и считал, что занимавшийся в Европе пожар никак не дойдет до его империи.

Николай 1-й почитал свою империю нерушимой, и не мог даже в мыслях допустить, что иудаизироваиные либералы Запада, которых он глубоко презирал, могут начать копать яму для его наследников, его - пред кем трепетали все от Белого до Черного моря и от Карпат до Тихого океана.

И он вел себя так, как ведут себя многие наши современники, как Бисмарк, который все же был великим государственным деятелем; но его может, по крайней мере, извинить то, что у него не было опыта, которым обладали другие.

Царь безусловно был способен раздавить революцию 1848 года, ибо тогда он был уверен в верности прошедших многие испытания своих армий. И он совершил чудовищную ошибку, не сделав этого. Его династия и его империя заплатят за эту ошибку своим существованием. 1848 год таил в себе зародыши 1917-го, так как все взаимосвязано в истории. К несчастью, единственные, кто отдавал себе в этом отчет, были евреи, - чем они и продемонстрировали свое несомненное превосходство перед всеми.

В жизни отдельных людей, семей и наций имеются кульминационные моменты, когда будущее находится в их руках. Весь ход истории, возможно, мог бы измениться, если бы Николай 1-й, чья империя не была еще затронута окружавшим ее гниением, оказался в 1848 году совершенным выразителем самодержавия. Подобно тому, как это сделал несколько позже Наполеон 3-й, и он должен был бы поступить так с принципами, порожденными французской Революцией. Близорукие политики упрекнули бы Николая 1-го в ведении бесполезной войны. С точки зрения ближайших интересов, такого рода война и в самом деле могла казаться бесполезной для России; но с точки зрения философии истории, - как она видится нам сегодня - она, напротив, была бы спасительной как для его страны, так и для всего христианского мира.

Только царь Николай 1-й был способен сломать спинной хребет дьявольскому заговору. Ему достаточно было только наступить сапогом на ядовитое пойло, приготовленное для отравления всего, что ему препятствовало... Но он ограничился лишь тем, что подавил один из местных симптомов, революцию в Венгрии (чего не могут ему забыть до сих пор "борцы за свободу и демократию").

Русская армия, под командованием генерал-фельдмаршала Паскевича, отстояла правое дело. Мятежники капитулировали, и корона св.Стефана вернулась к ее законному обладателю, императору Алстрии.

Этот жест восстановил законное правительство в Вене, нарушив, на тот момент, синхронность мятежей. На сей раз движение удалось остановить, но импульс был уже задан и оно уже не могло остановиться насовсем.

Политически, Меттерних уже не имел никакого веса. Постаревший и обессиленный - видя перед собой, на закате своих дней, триумф того, что он ненавидел и чего опасался, - этот великий европеец, последний государственный деятель, который рассматривал Европу как нечто упорядоченное и солидарное, некоторым образом оказался погребенным под руинами своего создания, Священного Союза, от которого осталось одно воспоминание. Пришел его час, и не осталось больше ни одного человека, который мог бы оценить происходившие события в их истинных масштабах...

Старый император Франц умер. После краткого царствования безвольного Фердинанда, трон своих предков занял, в возрасте 18-ти лет, Франц-Иосиф, которого наше поколение воспринимало, как патриарха Европы. У него не было времени приобрести необходимый опыт, так как он оказался захваченным бурей событий, еще менее понятных для людей его времени, чем для нас, родившихся при маразме демократии.

На молодого человека, воспитанного в традиционных принципах Габсбургского Дома, первая встреча, на пороге жизни, с демократическим феноменом должна была произвести странное впечатление растерянности - подобно зрелищу некоего жилья, изображенному каким-то чудаком, где для оригинальности все перевернуто с ног на голову. Нам это легко себе представить, тем более что в ту эпоху, о которой мы здесь говорим, демократия была чем-то необычным, и в качестве прецедента имела перед собой лишь французскую революцию, кошмарные воспоминания о которой все еще тревожили воображение.

Еще в большей степени, нежели теперь, тогда не отдавали себе отчета в том, что речь шла о чем-то "смонтированном" меньшинством, немногим более многочисленным, чем властвовавшая элита, - но меньшинством, которое стремилось всего лишь захватить место этой последней. Верили в действительное существование так называемого Народа, представлять который брались интриганы и наемники анонимного капитализма.

Новый канцлер империи, князь Шварценберг, менее искушенный, чем его гениальный предшественник, избрал опасный путь уступок и компромиссов. Такой образ поведения никогда не может удовлетворить противника, ненасытного по определению, - он может только убедить его в том, что его боятся, и это делает его еще более требовательным и наглым. Тот, кто незнаком с демократической бесцеремонностью, кто не привык к безответственной болтовне претендующих на представительство народа, безмолвного и безразличного, тот не знает, что такое действительная наглость.

Этот режим полу-мер продлится какое-то время. И вот, наконец, мы подходим к парламентарному устройству.

Австрийская система покатилась по наклонной плоскости. Евреи получали полноту гражданских прав. Все пути, за исключением дорожек императорского двора, были для них открыты. И они не преминули очень скоро анонимно начать играть роль значительную и зловещую, скрываясь, по привычке, за фетишем "народа".

Партия французской Революции, которую не следует смешивать с Францией, как страной и народом, праздновала, таким образом, новую победу, и праздновала ее именно в Вене, в том самом Kaiserstadt’e, который рассматривался, как святыня феодализма и который был колыбелью Священного Союза.

Тем не менее, в Австрии, несмотря на все политические изменения, экономическая и общественная структура оставалась пронизанной феодальным духом. Титулованные дворяне остались экономически независимыми от капитализма и сохраняли, в глазах народной массы, престиж несравненно больший, нежели тот, которым стремились облечь себя бюрократы и депутаты. С другой стороны, главы знатных семейств были членами Высшей палаты. И так продолжалось вплоть до Первой мировой войны, что было настоящим скандалом для "благородных и просвещенных умов".

Австрии и Венгрии, как, впрочем, Пруссии и остальной части Германии, предстояло продемонстрировать большую устойчивость перед демократией, нежели Франции и России. В этих последних странах, землевладельцы постепенно утратили непосредственный контакт с землей и крестьянством, их заменили оплачиваемые наемники, лишенные корней и готовые служить тому, кто больше платит. Не так обстояли дела в Австрии...

Так что победа, праздновавшаяся в Вене подрывными силами, хотя и блестящая, не могла не быть всего лишь частичной. Решив действовать по порядку - как это обычно для них - они продемонстрировали внешнее удовлетворение, оставив все остальное своему союзнику: времени.

Трудностей было бы бесконечно меньше, если бы в ту эпоху в Европе процветали республиканские и парламентарные режимы. В таком случае достаточно было бы сфабриковать с помощью печати и "общественного мнения" нужное настроение, ссылаясь на "суверенный народ", - разрушая государство извне. После чего можно было бы усадить на министерские посты демагогов, особо преданных делу, которые - при соответствующих финансовых вливаниях - провели бы необходимые меры, "элементарные" и спонтанные. Именно таким образом международный капитализм провоцирует сегодня все угодные ему войны, останавливая те, которые ему невыгодны.

Но для того, чтобы это стало осуществимым, необходимы две вещи: прежде всего пресловутая абсолютная свобода печати, которой не имеет права заткнуть рот никакая власть, даже когда этого требует спасение нации; затем, республиканский демократический режим, при котором марионетки, временно находящиеся у власти и связанные с ней чисто случайными узами своих постов, могут говорить: "После меня - хоть потоп, только чтобы в Ноевом ковчеге сохранилось достаточно денег для меня и моей семьи".

Подобный образ мышления может быть только чем-то исключительным для монарха, особенно абсолютного, самодержавного, - в силу того, что для него Государство есть его личная судьба, его сила и богатство, его слава и наследство для потомков. Для аристократа-собственника его богатства - это естественная часть общих богатств национальной территории, он не кочевник по своей природе и не держит свои средства исключительно в банке. Но вполне логично и "нормально" для политика с темным прошлым, не связанного кровно ни с землей, ни с историей страны, которую он берется официально "представлять" - набить себе карманы за время пребывания у власти и держать деньги в надежном месте, лучше где-то на стороне.

Для того чтобы аристократ, и тем более монарх, оказались бесчестными по отношению к своей стране - необходимо, чтобы они были абсолютно безразличны к нему, вплоть до глупости, что случается весьма редко.

Но чтобы какой-то безродный представитель демократии, поднятый до власти анонимной бандой, подобравшей его неизвестно на каких задворках, был абсолютно честным - от него требуется всецелая личная незаинтересованность, вплоть до готовности к самопожертвованию. Такое бывает совсем уж редко, так как цинцинаты составляют исключение, и даже когда они действительно существуют, вовсе не их поднимают к власти.

Вот почему политические режимы, где люди этого типа находятся у власти, столь восхваляются апологетами "прогресса", - того пресловутого прогресса, который становится рычагом их власти в ущерб ослепленному народу.

Но до 1848 года сей золотой век демократии еще и не снился...

Послесловие от Редакции альманаха "ВЕЧЕ"

Мы предлагаем читателям "Вече" перевод нескольких глав классической в известном смысле (в каком - об этом пойдет речь дальше) работы "Оккультная война ", авторы которой - Эммануэль Малынский и Леон де Понсэн

"Польский аристократ Эммануэль Малынский, написавший 25 томов (sic!) "Миссии Божьего народа" ("La Mission du peuple de Dieu") (как его представляет в цитируемой в дальнейшем книге А.Дугин) - личность загадочная. Вышена-

Emmanuel Malynski, Léon de Poncins- "La Guerre Occuíte" (Ed. de Bcauchesne, Paris 1936). Переводчик пользовался последующим изданием, сопровожденным подзаголовком "Juifs et F-M а Іа conquete du Monde" (HORS-COMMERCE, réservé á l'auteur, MCMXL).

 

званное французское издание (Orléans 1940) посвящено "памяти графа. Э.Малынского, скончавшегося в Лозанне 17 мая 1938"; как и краткое Предисловие "соавтора" книги, в котором выводы польского историософа относятся "к числу самых глубоких, сформулированных касательно кризиса Современного Мира". "Одним из самых первых, еще до знаменитых исследований Макса Вебера и Вернера Зомбарта, он уловил глубинный юдаистский смысл современного капитализма и продемонстрировал его отличительные особенности, единящие его с большевизмом" - пишет здесь Леон де Понсэн, добавляя: "Одним из первых он проник в метафизическую сущность революционного движения, показав, что оно действует по образцу религиозной войны, будучи секулярным и интернациональным выражением одной из двух антагонистических концепций мира ".

Гораздо более известен Леон де Понсэн

Говорить о "классике" в данном случае приходится в значении весьма специфическом: к литературе такого рода современная русская публика только начинает привыкать, хотя - как мы постараемся указать дальше, едва ли не в России впервые проявились самые глубокие интуиции на эту тему.

Речь идет о теме всемирного заговора, чрезвычайно ба- нализированной и максимально ошельмованной "прогрессивной" печатью, которая традиционно стремится дискредитировать все ей неугодное, и особенно то, что раскрывает внутренние пружины и механизм действия любезных ей политических и социальных систем.

Мы уже писали о новейших российских спекуляциях на этой модной теме (см. "Вече" № 58), назвав и книгу А.Дугина "Конспирология" (М., 1992), - одну из немногих, заслуживающих серьезного внимания.

Но исследование новейшего российского "конспиролога" не может не вызвать и ряда недоуменных вопросов (как и его стремительная идейно-политическая эволюция от "правого традиционализма" к самому левому экстремизму). Не говоря уже о том, что часть 3-я, - с "иллюстрациями" заговоров об (так в тексте -ред.сайта АО СРН)

- "издававший журнал под классическим названием "Контрреволюция" (А. Дугин)

нашего столетия, вплоть до последних лет (с живыми персонажами типа Горбачева или Лукьянова) - написанная в стиле советизированного фантаполитического детектива, будто намеренно дискредитирует центральный тезис предлагаемой "новой науки", конспирологии, - в изложении самих ее "парадигм" заключена некая двусмысленность. Ее можно понять, как саркастическую иронию Автора, перенасыщенного знаниями (в том числе оккультными), который снисходительно "приоткрывает" что-то профанам, в то же время глубокого презирая их дремучее невежество: типичный парадокс всех романтических героев, вплоть до новейших сверх-человеков... Но у вконец замороченной публики жажда знаний столь велика - при отсутствии четких нравственных императивов, при незнании самих азов той "традиционной" веры, которая есть синоним спасающей Истины - что она с благоверной жадностью готова внимать и таким двусмысленным полу- откровениям, будто бы находя в них подтверждение своим смутным предчувствиям и догадкам. Соблазн хотя бы частичного приобщения к "тайному знанию", доступному немногим "посвященным", неодолим - на эту приманку клевало не одно поколение российской интеллигенции. Он усиленно эксплуатируется сегодня - на самых разных интеллектуальных уровнях. В данном случае предлагается уровень "элитарный", хотя издатель не погнушался и самых прагматических, коммерчески-"зазывательных" интонаций (таких советских по стилю!), предлагая в Аннотации к книге "необычайную и увлекательную науку", изучающую "наиболее /!/ таинственные и загадочные стороны человеческой истории...

Удивляет одно: А.Дугин, действительно, выдающийся знаток массы всевозможных доктрин и теорий, сам предлагавший (в молодости) оригинальные и глубокие разработки событий новейшей российской истории, - перечисляя "конспирологические вариации" (масонский, еврейский, мондиалист- ский заговоры) "упускает" самое главное - тему Революции. Правда, вскользь он касается этой темы в тексте книги, - когда пишет, например, о "фиктивности противостояния коммунистической идеи Мировой Революции и демократической идеи Нового Американского Порядка" (с.80). Но, безусловно знакомый с трудами Песты Уэбстер, Леона де Понсэна, Плинио Корреа де Оливейры, он странным образом оставляет в стороне центральную тему новейшей истории - не "коммунистической" всего лишь "Мировой Революции" (оставим ее новейшим разработчикам троцкистских архивов, типа Ю.Фельштинского), а Революции как таковой. Между тем, она, эта тема, как бы "резюмирует" в себе все называемые им "вариации" заговоров, и сама по себе являет парадигму Заговора. "Революция" - включая "французскую", "американскую ", большевицко-коммунистическую, фашистскую итальянскую - не в техническом смысле, как "техника государственного переворота", но как основное содержание всей новейшей эпохи, инкарнация Абсолютного Зла и Лжи (в конечном счете - сатанократия) в их разнообразных выражениях, противостоящая Абсолютному Добру и Верховной Истине.

"Революция - преясде всего враг христианства. Антихристианское настроение есть душа революции; это ее особенный, отличительный характер. Те видоизменения, которым она последовательно подвергалась, те лозунги, которые она попеременно усваивала, все, дюке ее насилия и преступления были второстепенны и случайны; но одно, что в ней не таково, это именно антихристианское настроение, ее вдохновляющее, и оно-то (нельзя в том не сознаться) добавило ей это грозное господство над вселенною. Тот, кто этого не понимает, нс более как слепец, присутствующий при зрелище, которое мир ему представляет".

Это - слова не "польского аристократа Эммануэля Малынского" и не его французского соавтора Леона де Понсэна, и написано это было не в 1936-м и не в 1940-м году. Мы процитировали фрагмент из поданной Императору Николаю Павловичу Записки о положении в Европе после февральской революции 1848 года; ее автор - Ф.И.Тютчев. Написанная в оригинале по-французски, под названием "Россия и Революция" она печатается обычно в разделе "политических статей" величайшего русского поэта и одного из самых проницательных наблюдателей своей эпохи. Мы сказали - печатается обычно, имея ввиду дореволюционные издания Тютчева: можно не удивляться, что эта статья Поэта, как и другие такого рода, были "изъяты из обращения" в советское время...

В этой своей Записке Ф.И.Тютчев писал: "Давно уже в Европе существуют только две действительные силы - Революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны; существование одной из них равносильно смерти другой! От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей борьбы, какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества".

Как видим, русский поэт-провидец смотрел далеко вперед и видел окружавшее его гораздо лучше подавляющего большинства своих современников - как в России, так и в Европе. И анализ его, сделанный в 1848 году, гораздо точнее и глубже многих из тех размышлений post factum, каким предавались впоследствии люди очень даже неглупые, оказавшиеся прямыми свидетелями прямого столкновения между Россией и Революцией.

Как никто другой, он верно уловил самую суть Революции и описа.и ее в точных и недвусмысленных терминах:

"Человеческое Я, желая зависеть лишь от самого себя и не принимая другого закона, кроме собственного изволения, словом, человеческое Я, заменяя собою Бога, конечно, не составляет еще чего-либо нового среди людей, - но таковым сделалось самовластие человеческого Я, возведенное в политическое и общественное право и стремящееся, в силу этого права, овладеть обществом. Вот это-то новое явление и получило в Í 789 году название французской революции.

С той поры, не взирая на все свои превращения. Революция осталась верной своей природе и, быть может, никогда еще в продолжение своего развития не сознавала себя столь цельною, столь искренне антихристианскою, как в настоящую минуту, когда она присвоила себе знамя христианства: "братство". Во имя этого можно даже предполагать, что она достигла своего апогея. И подлинно, если прислушаться к тем наивно-богохульным разглагольствованиям, которые сделались, так сказать, официальным языком нынешней эпохи, - не подумает ли всякий, что новая французская революция была приобщена ко вселенной лишь для того, чтобы выполнить евангельский закон? Именно это призвание и было приписано себе теми силами, которые ею созданы, за исключением, впрочем, такого изменения, какое Революция сочла нужным произвести, а именно - чувство смирения и самоотвержения, составляющие основу христианства, она намерена заменить духом гордости и превозношения, благотворительностью вынужденною; и взамен братства, проповедуемого и принимаемого во имя Бога, она намерена утвердить братство, налагаемое страхом к народу-владыке. За исключением этих различий, ее господство действительно обещает обратиться в царство Христово."

Тютчев интересен нам, как современник Революции 1848 года, - но еще до нее переживший и глубоко осмысливший "великую" французскую Революцию 1789 года, еще в 1830-м году, в "июльские дни", предсказавший неизбежное наступление эпохи революционньгх взрывов.

"После всего того, что произошло, - напишет он позже, - кто может еще сомневаться, что с той минуты, когда революционное начало проникло в общественную кровь, все эти уступки, все эти примиряющие формулы суть не что иное, как наркотические средства, которые могут, пожалуй, на время усыпить больного, но не в состоянии воспрепятствовать дальнейшему развитию самой болезни".

Итак, Революция - как болезнь, страшная заразная болезнь, род эпидемии в новейшее время...

Совершенно особый характер имел опыт переживания Революции у младшего современника Поэта, Ф.И.Достоевского, - для которого 1848 год был годом личного участия в "заговоре Петрашевского”, и который "прозрел" после каторжных сибирских лет, предложив в своих гениальных романах единственную в своем роде "радиографию" Революции. Не просто "пророк русской революции", - но проникший в тайны "механики" Революции и воссоздавший психологию революционера-конспиратора, - с этой точки зрения изучение Достоевского только начинается (см. работы В.Ветловской).

В сущности, нет ни одного значительного русского писателя и мыслителя, начиная с Пушкина, кто бы ни задумывался над феноменом Революции. Но в том, что касается его восприятия и осмысления, - интеллектуальные и духовные силы России раскололись фактически на противостоящие один другому станы. "Властителем дум" стал "орден интеллигенции", с ее передовым отрядом "революционных демократов", - прямых выразителей и проводников подрывной революционной идеологии. На них-то и лежит главная моральная ответственность за все, происшедшее с Россией и русским народом. Противостоящий "прогрессивной" интеллигенции стан охранителей только сейчас, после десятилетий систематического замалчивания, начинает "открываться" нашим современникам - благодаря самоответверженным усилиям исследователей-мыслителей, типа В.Острецова. К работам В.Острецова, А.Стрижова отсылаем мы заинтересованного читателя.

Здесь же, в рамках нашей темы, отметим лишь недавно опубликованное впервые исследование Л.А.Тихомнрова "Религиозно-философские основы истории" (Москва, 1997,  -приложение к журналу "Москва"). Уникальное по своему содержанию, оно могло бы стать отправной точкой для новых размышлений о феномене Революции, в свете пережитого нами за последнее десятилетие...

Книга, которую выдающийся русский мыслитель писал в 1913-1918 гг., лишена той оптимистической наивности, которая проступает на некоторых страницах его "Монархической государственности". В этом ценнейшем теоретическом труде, - практически, единственном на русском языке, посвященном первостепенно важной для отечественной историографии теме - автор в примечании на последних страницах написал: "Само социалистическое государство - такая невероятность, что почти равна невозможности, по крайней мере если за это не возьмутся какие-нибудь "Сионские мудрецы" (если они не миф)". (Цит. по изданию Российского Имперского Союза Ордена в С-Петербурге, 1992, с.666). И это написано - в 1905- м, в год "генеральной репетиции" октябрьского переворота 1917-гоI Человеком, который о Революции знал не понаслышке, будучи в молодости активным участником самых экстремистских революционных организации!

В "Религиозно-философских основах истории" заметно исчезновение успокоительных иллюзий относительно прошлого и будущего мира, - не случайно тема "тайных учений и обществ" органически включается в историософские размышления позднего Л.Тихомирова. "Социалистический строй" предстает ему уже как историческая реальность, "торжеству" которой способствуют "общества эзотерических учений". "Строителям царства человеческого" посвящены лучшие страницы этой книги.

Относительно же интересующей нас темы Í848 года вот что он пишет: "В масонском мире перед 1848 годом замышлялось нечто крупное, наподобие 1789 года, и подготовка к революции по всем странам шла сильно. В 1847 году собрался большой масонский конвент в Страсбурге, из депутатов, выбранных на нескольких мелких конвентах, заранее собранных. Членами Страсбургского конвента Эккерт называет Ламартина, Кремье, Кавеньяка, Коссидьера, Ледрю-Роллена, Луи Блана, Прудона, Марра, Мари, Пиа, а из Германии были Фиклер, Геккер, Гервег, Гагерн, Вассерман, Буге, Блюм, Фейербах, Симон, Якоби, Риц, Велькер, Геркшер. На конвенте решено было "масонизировать" швейцарские кантоны и затем произвести революционный взрыв одновременно по всей Европе. Как известно, движение и воспоследовало действительно, с разницей в несколько месяцев, по целому ряду стран: Париж, Вена, Берлин, Милан, Парма, Венеция и т.д. Реформистские "банкеты", положившие начало революции в Париже, были организованы директорами масонских лож: Вите, Морни, Берже, Маллевиль, Дювержье де Горан. Одилон Баро принадлежал к очень крайней ложе тринософов.

Разумеется, на улицах дрались рабочие. Но когда Луи Филипп бежал и была провозглашена Республика, масонская ложа громко выражала свой восторг. 10 марта 1848 года Верховный Совет шотландского ритуала приветствовал Временное правительство. 24 марта депутация Великого Востока также приветствовала Временное правительство и была принята двумя министрами - Кремье и Гарнье-Пажес и секретарем Ланьером, вышедшими в своих масонских значках.

В общей сложности, однако, революция 1848-1849 годов считалась масонами неудачною, а может быть, даже преждевременно задуманной. В обширной переписке революционных обществ, захваченной в 1846 году Папским правительством, имеются любопытные указания на разногласия в этом отношении между деятелями Венты. Так, например, горячий и крупный агитатор еврей Пикколо Тигр (псевдоним) извещает высшего члена Венты Нубиуса (псевдоним) о блестящем в революционном смысле состоянии умов, всюду доведенных до степени кипения, и ожидает успешной революции. Но другой член, занимавший видный наблюдательный пост Венты при Меттернихе в Вене, констатируя то же возбуждение умов, выражает, наоборот, сильные опасения за будущее. "В течение нескольких лет, - пишет он тому же Ну- биусу, - мы двинули дело далеко вперед: дезорганизация социальная царит всюду. Все дошло до уровня, до которого мы хотели понизить человеческий род. Мы старались развратить, чтобы господствовать. И я не знаю, не испытываете ли Вы ужаса, как я, перед нашим делом? Я боюсь, что мы зашли слишком далеко, слишком развратили, и, всматриваясь глубоко в персонал наших агентов, я начинаю думать, что мы не уложим в рамки, по воле нашей, спущенного нами потока... Мы отняли у народа религиозную веру, монархическую веру, его честность, его семейные добродетели, и теперь, когда мы слышим вдали его глухое рыкание, мы дрожим, потому что чудовище может нас пожрать. Мы отняли у него чувство чести, честность, и он не будет знать сострадания. Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что нужно пенять отсрочки" (с.463-464).

* * *

Но почему это специальное внимание с нашей стороны к событиям 1848 года? Год это, в известном смысле, юбилейный: с того времени прошло 150 лет. и уже в силу этого уместно как-то отметить этот юбилей. В современном мире он отмечается по более конкретному поводу: 1848-й - год "Манифеста Коммунистической партии" Маркса и Энгельса, документа, в котором идея Революции приобретает совершенно конкретные очертания, авторы угрожающе-метафорически говорят о призраке коммунизма, который "бродит по Европе"...

Достоинство предлагаемых здесь впервые на русском языке страниц книги Малынского-де Понсэна мы видим в том, что Авторы весьма убедительно, на наш взгляд, показали противоборство двух сил, - сделав акцент на том "старом порядке", традиционном мироустройстве, подрывом которого и занимались силы Революции.

Подход авторов - чисто европейский, западный, и русский читатель без труда (и не без законного "возмущения" - в целом ряде случаев) увидит "специфику" этого подхода.

В частности, отрицание за Россией главной роли "удерживающего" - уже и в той ситуации. Несравнимо более прав и точен был Ф.И.Тютчев (повторим - современник событий 1848 г.1), указавший главного, принципиального врага Революции - в лице России: России, как прежде всего "христианской империи"!

Но, думается, не следует впадать нам, современным русским - в "нигилизм" противоположного свойства, отвергая всякое значение за Европой традиционного порядка, Европой легитимных христианских монархий, которые - на том этапе - стремилась прежде всего разрушить Революция. При всей изначальной враждебности Европы - нам, России, мы должны все же уметь отделять в ее более чем тысячелетней истории здоровое христианское начало, с разрушения которого ведь и началась Революіщя, как таковая...

Говоря о Священном Союзе, авторы "забывают" хотя бы упомянуть о том, что самая его идея принадлежала российскому Императору Александру 1-му. Вот что писал об этом (на страницах "Вече”) известный современный православный богослов и историк: "Основные идеи Российского Самодержца о "Священном союзе" монархов Европы были выражены в особом акте 14 сентября 1815 г. Они состояли в том, что союзные монархи решались все свои отношения "подчинить" высоким "истинам, внушаемым вечным законом Бога Спасителя" и "руководствоваться не иными какими- либо правилами, как заповедями сей святой веры, и заповедями любви, правды и мира. Монархи обязались пребывать в вечном мире и "подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь", управляя своими народами "как отцы семейств" в духе братство.

Впервые в истории человечества (!) от Православной России изошел громкий призыв к политическому объединению и согласию всех европейских стран на основе послушания закону Христову и Его святым заповедям, дабы не было войны, дабы и внутри народов установилось христианское ("семейное") согласие! Вся Европа получала реальную возмоткносгь начать новую добрую жизньГ (Прот. .ЛЛебедев. Загадка русского "сфинкса" - "Вече", 1994, №53, с. 84-85).

В изложении же Малынского-де Понсэна вся заслуга в создании и поддержании Священного Союза приписывается князю Меттерниху, и главный акцент ставится на Австрийской империи. В связи с этим - особо подчеркивается роль Папы (собственно - отсутствие таковой роли...). И здесь мы опять не можем не вспомнить Ф.Тютчева, его "Папство и Римский вопрос с русской точки зрения". В 1849 г. великий поэт, истово православный и несомненный патрйот в незамутненном смысле этого слова, писал:

"Несмотря на многовековое разделение и сквозь все человеческие предубеждения. Церковь не переставала признавать, что христианское начало никогда не исчезала в Римской Церкви, что оно было в ней сильнее, чем заблуждение и человеческая страсть. Поэтому она питает глубокое убеждение, что что оно окажется сильнее всех своих врагов. Церковь знает и то, что, как было в продолжение многих веков, так и теперь - судьбы христианства на Западе все еще находятся в руках Римской Церкви; и оно твердо надеется, что в день великого воссоединения эта Церковь возвратит ей неповрежденным этот священный залог".

Подобного великодушия и открытости к Православию - не было в Европе ни в описываемую эпоху, ни даже в годы выхода в свет "Оккультной войны", - хотя авторы и продемонстрировали полное понимание того, что именно восторжествовало в России (последние главы книги)...

Полезным для размышлений моментом в книге может представиться рассуждение о Божественном праве и четкое различение между основанным на нем, единственно законном принципе легитимизма ("приверженность законной династии" - кратко и верно, как всегда, определяет Вл.Даль) - и принципом "народовластия", "воли народа".

Категория "Божественного права" практически не встречается в русских источниках. Так, в своих "очерках русской политической литературы от Владимира Святого до конца XVII в.” Вл.Вальдерберг ни разу не пользуется этим понятием, хотя для него и несомненно "подчинение христианскому закону" всех русских князей и царей ("Древнерусские учения о пределах царской власти", Петроград, 1916, с.446).

Л.Тихомиров в "Монархической государственности" пишет о естественном праве, "которое порождает верховную власть" (следуя в этом явно западным источникам). Он подчеркивает, что "естественное право... выражает в себе требование нравственного идеала", тогда как монархия для него представляет "верховную власть нравственного идеала" (цит. изд., ее. 420,423).

К сожалению, наш выдающийся монархист-государствовед обнаруживает и здесь досадную близорукость, - утверждая, что де "при демократии... одна и та же масса людей составляет и нацию, и верховную власть" (с.423).

В этом смысле Авторы-французы смотрят на вещи гораздо более реалистично, - вовсе не будучи "первооткрывателями", в чем и состоит особая ценность их книги.

И независимо от них, особенно в нашем столетии, у многих открылись глаза на истинный смысл демократии - как практической реализации последствий Революции. Можно было бы напомнить, что писал о Демократии Ив.Л.Солоневич - в обычном своем хлестко-саркастическом стиле, и о демократии не только "социалистической". "Принцип народоправства, проведенный до его логического конца, - читаем в "Народной монархии" - означает то, что нация вручает свои судьбы в руки людей, во-первых, явно некультурных, во-вторых, явно некомпетентных, в-третьих, считающих себя и культурными и компетентными" (цит. по изданию "Нашей страны": Б.- Айрес, 1973, с.94).

Авторы "Оккультной войны" стирают последние иллюзии: в наши времена нация - разложенная внутренне Революцией, после уничтожения своей, национальной элиты - уже просто не в состоянии "вручать свои судьбы" кому бы то ни было. "Всеобщие, тайные..." - это позорный спектакль для соблюдения внешней респектабельности. Оставляя в стороне "культурность", истинные правители при демократическом устройстве могут быть очень даже компетентными в своей области, в своих интересах, не имеющих ничего общего с "интересами нации". Демократия в ее мондиалисгическом, завершающем историю, варианте - цинична до предела, и ей откровенно наплевать на растущую нищету основной массы населения отдельных стран, сплавляемого из отбросов разных рас и народов, по американско-советскому образцу.

Э.Малынский и Л. де Понсэн не знают слова "мондиализация", но их книга - прямо подводит читателя к этому злободневному сюжету. И в этом - ее ценность

 

 

• Бисмарк, на европейском континенте, был первым, кто начал опираться на капитализм, за которым скрывалось еврейство. Он попытается "схватить быка за рога”, превращая феодальное государство в государство капиталистическое. Из этого Государства, которое до тех пор было всего лишь средством сделать более удобной жизнь граждан, он сделает цель в себе, некое божество, которое надлежит обоготворять. Религия, даже и протестантская, будет ничем иным, как всего лишь вспомогательным материалом, равно как и остатки феодализма, - ток как это государство будет материалистическим. И в то же время крайне националистическим, так как конфискует для исключительного пользования монархической Пруссией националистический менталитет 1848 года, без его демократического покрова.

Много говорилось о политических преобразованиях Германии под воздействием Бисмарка. Гораздо меньше говорят о ее экономических и общественных преобразованиях, которые, будучи менее впечатляющими, бесконечно более важны. Никогда еще экономическая и социальная трансформация не была столь радикальной и столь быстрой при правлении одного человека. Один только город Берлин в десять раз увеличил свое население, то же случилось с Гамбургом и многими другими городами, особенно в угольном бассейне Рейнской области. Вся Германия последовала примеру Пруссии. Мирному равновесию между производством и потреблением наследовали внезапно инфляция ручного труда и циркуляция капиталов. К моменту смерти Бисмарка, Германия находилась уже в первых рядах стран вступивших на путь интенсивного капиталистического развития, опережая в этом отношении Францию и Англию и почти догоняя США... Идиллическое отечество Термана и Доротеи" превратилось - под влиянием этого прусского землевладельца - в страну с исключительными финансовыми богатствами и колоссальной нищетой пролетариата.

Бисмарк был тем, кто водрузил корону объединенной Германии на главу Вильгельма 1-го. Но он был и одним из тех - вещь неизмеримо более тяжкая - кто в наибольшей степени способствовали коронованию Маммоны царем царей Земли, в то время ісак Маркс и Лассаль, за которыми следовали Либкнехт и Бебель, внимательно следили за ходом этого "прогресса" в центре Европы.

Бисмарк, естественно, не был демократом в смысле прямом и внешнем. По рождению он принадлежал классу, более чем лояльному к прусской монархии, - к мелкой прусской земельной знати. То есть, он был ревностным монархистом. Но его монархизм был слишком узко прусеианским, чтобы стать германским, - когда сама Пруссия стала Германией; этот монархизм никогда не был европейским и историческим, как монархизм Меттерниха. Бисмарк так и не увидит - как это увидел Меттерних - два интернациональных и исторических фронта на разных этапах борьбы, продолжавшейся из поколения в поколение. Он не отдавал себе отчета в том, что Европа все больше становилась единым организмом, чьи органы становились все более взаимосвязанными между собой. Он думал только о непосредственной выгоде, какую монархическая Пруссия могла извлечь из того, что становилась инструментом вездесущего капитализма, - даже если это шло в ущерб самой монархической идее. Как мы уже сказали, он был крупным пруссаком, но мелким европейцем.

**'Мемориал св.Елены" был плодом усилий не Наполеона, как такового, но скорее результатом его чудовищного разочарования, которое легко вообразить у того, кто был свидетелем, как его покинули князья и великие мира сего, которых он некогда поверг к своим стопам. Преданный и оставленный даже своей супругой, дочерью императора, - он естественно вернулся мысленно к своим истокам, к тому евангелию ненависти, которое проповедовала французская Революция. Но не так было в тот день, когда - позируя перед императорской короной - Наполеон произнес исторические слова; "Бог мне ее дал, плохо будет тому, кто ее тронет". Почему же он не сказал: "Народ мне ее дал, и я буду хранить ее для него, вплоть до того, когда ему захочется ее отобрать"? Почему присутствовал на торжественной церемонии Папа? Воля народа не имела в этом никакой нужды. Во всем этом ощущается более ясно традиция Карла Великого и других Императоров Священной Римской Империи, но с еще большей гордыней: если те отправлялись в Рим для коронации, Наполеон пожелал, чтобы Рим явился к нему. В любом случае, несомненно это не была традиция Робеспьера.

Только когда его насильственно лишили императорской мантии, на скалах св.Елены, одинокий и покинутый всеми, исполненный злобы и желчи, он начал обращаться к потомству, как послушное чадо революции. До этого - он стремился представлять себя наследником Карла Великого, по не французской Революции.

Помимо всего прочего, вовсе не было революционной, демократической и националистической мечтой то, что новый Цезарь хотел создать для своего сына. Он дал ему средневековый титул, в известном смысле, имперски- международный - Римский Король. Что означает - римский император; француз, если угодно, как до того был им немец - но прежде всего Император...

 

Вече Независимый русский альманах №61, 1998,  сс. 82-125