Николай Ульянов: НЕМНОГО ИСТОРИИ

Николай Ульянов:НЕМНОГО ИСТОРИИ

 

«Русская история была бы более человечной и гармоничной, если бы церковь сохранила свою независимость, возвышала голос и обращалась к своему народу, как это происходит, например, в Польше».

Солженицын. «Письмо патриарху Пимену»

С некоторых пор в русской печати на Западе взят курс на стирание разницы между старой русской церковью, учрежденной Св. Владимиром, и новой, советской, созданной Сталиным. Одни это делают как бы случайно и невзначай, другие откровенно переносят отрицательные стороны новой на старую, а, отмечая в старой что-либо положительное, наделяют этими качествами новую.

Недавно зашел острый разговор о полной зависимости церкви патриарха Пимена от советского правительства. Неожиданного тут ничего нет. С самого дня ее основания весь мир знал, что она создана коммунистическим государством с сугубо политическими целями, как послушный его инструмент. Но ныне, говоря о зависимости ее от советской власти, видят эту зависимость как тысячелетнюю черту, связующую иерархию Пимена с дореволюционным русским клиром. Аналогию усматривают прежде всего в «зависимости» обеих церквей от правительственной власти. Облегчен такой маневр интеллигентскими дореволюционными толками о порабощении русской церкви царской властью. Легенда эта насчитывает не одну сотню лет. Она иностранного происхождения и является памятником борьбы агрессивного католичества с православным миром. Когда-то поляки говорили: «Русские верят так, как царь им прикажет».

С появлением славянофилов и светского богословия тезис о зависимости стал достоянием части русской интеллигенции. Революционное подполье и либеральные круги придали ему особую выразительность лозунгом «отделения церкви от государства».

В последнее время он подвергся предельному заострению. Из него выводятся мрачные стороны не одной церковной, но всей русской жизни, и он превратился в источник вульгарной русофобии. «Русская история была бы более человечной и гармоничной, если бы...» Когда делаются такие заявления, то безмолвно проводится параллель с западной историей, со «свободной» церковью, и оттуда берутся образцы «человечности».

Папская церковь действительно была независимой от монархической власти, но найдите другого беспощадного тирана и врага свободы вероисповедания, чем папская церковь. Моря крови, зарево костров, яд и кинжалы иезуитов, альбигойская и гугенотская резня — вот след ее в истории. О недостатке такой ли «свободы» в православии печалятся современные «обличители»? По недоразумению или по какому-то непонятному нам смыслу, в число светлых страниц истории христианской церкви включена Польша.

Будь это написано в самой Польше, это было бы понятно, но в Москве или в Рязани такой образец христианской добродетели мог быть упомянут только по глубокому незнанию ни русской, ни европейской истории. В ХVII-—ХVIII веках не было ни одной страны, включая и султанскую Турцию, где преследование православного христианского населения, составлявшего значительную часть Речи Посполитой, носило бы такой планомерный и жестокий характер.

***

Не пора ли пристальней взглянуть на знаменитую «зависимость» и «порабощенность»? Существовали ли они? Не результат ли это ложных чужеземных внушений и обычного нашего невежества?

Понятие раздельности церкви и государства — западное понятие. Христианство в Римской империи возникло независимо от языческого государства, вопреки ему и в борьбе с ним. Органического единства между ними не могло быть; могли быть союзы. При Юстиниане союз их получил богословское оправдание, как двух порядков вещей, вытекающих из единого источника — воли Божией, и потому долженствующих быть в полном согласии между собой. Они объявлены «неслиянными», но и «нераздельными». Формула эта, признанная некогда идеальной, так и не получила своего воплощения в жизни Запада. Церковь и государство там всегда оставались «неслиянными» и раздельными. Как два контрагента, они либо заключали союзы и договоры, либо расторгали их, ссорились, воевали друг с другом. Подлинно нераздельными они были только в России и, конечно, не в силу юстиниановой формулы, а по ходу и по природе русского исторического процесса. Русское государство строилось не снизу, а сверху, не с фундамента, а с крыши; не хозяйственно-экономические условия создавали у нас общество и власть, а власть создавала общество и экономику. Другого пути у России не было, она могла возникнуть только так, либо совсем не возникнуть.

Столь же своеобразен путь русской церкви. Зародилась она в хозарские времена вместе с государством, и рождением одного обусловливалось рождение другого. В исторической литературе высказан взгляд, согласно которому 862 год, год образования вошедший в Начальную летопись как русского государства, был годом «первого крещения Руси». Православные храмы в Киеве существовали задолго до Владимира, и это довладимирово христианство сыграло немалую роль в появлении нового государства на востоке Европы. Церковь создалась здесь в союзе с языческой властью, сделавшейся через нее христианской. С самого начала они были не отдельными самостоятельно возникшими явлениями, а представляли некое монистическое единство. Только в России можно было наблюдать нигде не виданный случай, когда титул «великого государя» носили одновременно два лица — царь и патриарх. Именовались они «Богоизбранной двоицей» и троны их стояли на одном уровне. Так было при царе Михаиле Федоровиче и при патриархе Филарете и так было при Алексее Михайловиче и патриархе Никоне. Можно видеть в этом историческую случайность, но подобная случайность могла возникнуть только в стране, где между церковной и государственной жизнью невозможно провести границу.

-Потребовался бы специальный очерк для описания чересполосицы и неразграниченности функций церковной и царской администрации, равно как взаимное проникновение царей и патриархов в гражданское и церковное управление.

***

От начала Руси как единая сила, и это церковь и государство выступили единство существовало уже в момент принятия христианства. Мы теперь знаем, что крещение свое Русь приняла не от властолюбивого Царьграда, подчинявшего себе окрестные варварские народы посредством их христианизации, а от болгарской Охридской патриархии. Византии не удалось уловить в свои сети ни княгиню Ольгу, ни князя Владимира. Уже в проекции церковь была русской, национальной.

Подобно тому, как слово «христианство» дало название самому многочисленному сословию на Руси, крестьянству, так термин «православный» означал когда-то не одно вероисповедание, но и русскую национальность. «Православные» — было широко распространенным обращением русских друг к другу. Такое срастание национального с религиозным вряд ли где встречается среди христианских народов. Нет католичества итальянского, французского, испанского, так же, как не слышно веры шведской, норвежской, датской, а у нас говорили: «вера русская». Даже не «греческая». Среди христианских церквей она больше всех отмечена знаком национальности. Будучи создательницей Государства Российского, она постоянно чувствовала ответственность за свое детище. Часто опережала великих князей, царей и императоров на поприще государственно-политической мысли и строительства.

В малолетство Димитрия Донского Москвой правит митрополит Алексей. Государственно- политическийавторитет Сергия Радонежского хорошо известен. Основанная им обитель, выдержавшая в Смутное время знаменитую осаду, запечатлела кровью своих иноков служение Российскому государству. Подвиги патриарха Гермогена и митрополита, впоследствии патриарха, Филарета спасли государство в самый страшный момент Смуты. Вернувшись из плена, Филарет сделался фактическим правителем государства — «русским Ришелье», как его называли на Западе.

Преобразования Петра совершались в таком тесном сотрудничестве с лучшей, самой культурной частью духовенства, что митрополита Феофана Прокоповича считают нимфой Эгерией создателя Российской Империи. Нет числа таким примерам.

Не рабство и подчинение, даже не «симфония», как любят выражаться ученые богословы, а органическое единство видим на протяжении всей истории русской церкви и государства. Его можно сравнить с мутуализмом или симбиозом, наблюдаемым в естественном мире, когда два организма пребывают без всякого принуждения в тесной связи и не могут существовать друг без друга. В. О. Ключевский тонко подметил невозможность для русского духовенства осуществлять свою духовную миссию в такой стране, как Россия, без помощи верховной власти. Оно само обращалось к ней за содействием и ни в какую другую силу не верило. Знаменитый Филофей в своих посланиях ждет излечения церковных болезней и осуществления намеченной им программы исключительно от великокняжеской, от царской власти. Не только бороться с грехом мужеложства, но даже учить правильно полагать на себя знамение креста он вменяет в компетенцию правительства.

***

Будь русская церковь «рабой» государственной власти, она имела бы прекрасный случай избавиться от такой зависимости после завоевания Руси татарами. Татары взяли ее под свое покровительство и поставили по положению чуть ли не выше княжеской власти. Ханские ярлыки гласили: «Кто веру русских похулит или ругать будет, тот ничем не извинится и умрет злою смертью». Ханы освобождали всю иерархию, от митрополита до последнего чина церковного, от даней и податей. Ни монастыри, ни церкви, ни их слуги и крестьяне не подвержены были никакому обложению. Никому они не были подсудны, кроме своих епископов и митрополита. Благоволение золотоордынских владык   было таково, что русская церковь получила возможность открыть епископскую кафедру в самом Сарае — столице Золотой Орды.

Разумеется, русские князья не были изъяты из-под действия грозного указа: не взимать податей и не вмешиваться во внутреннюю жизнь церкви.

Нетрудно представить, как легко при поддержке ханов можно было бы освободиться от княжеской «зависимости», если бы такая существовала и если бы она была чужда и неудобна. Но тут и видим полную неприложимость к церковно-княжеским взаимоотношениям слов «зависимость» и «подчинение». Церковь не соблазнилась покровительством Золотой Орды и не проявила ни малейшего колебания в смысле верности своей земле и своему народу. Уставная договорная грамота князя Василия Димитриевича и митрополита Киприана свидетельствует, что освобожденная от татарской дани церковная иерархия помогала князьям выплачивать эту дань.

Что это было, принуждение или осознанная необходимость?

Нам, конечно, напомнят о конфликтах царей с иерархами. Они были. Но что они в сравнении с теми, что имели место на Западе? Вместо тамошней борьбы и войн, здесь были, выражаясь гегелевским языком, внутренние диалектические противоречия, свойственные всем организмам в природе и в обществе. Россия не знала ни Каноссы, ни Авиньонского пленения, ни трех пап сразу, поставленных разными коалициями во время «Великого раскола» 1378—1417 годов.

Некоторые конфликты в России объяснялись просто индивидуальными качествами отдельных лиц — строптивостью Никона, патологической жестокостью Ивана Грозного. Только наша манера подыскивать каждому русскому явлению западную аналогию и подводить его под тамошние социально-политические схемы и наименования приводили часто к превратному толкованию.

Во всех наиболее значительных случаях не церковь и государство противостояли друг другу, а две группы, внутри которых церковный элемент перемешан был с правительственным. Знаменитый спор о секуляризации монастырских земель при Иване III велся не столько между властями светской и церковной, сколько между «стяжателями» и «нестяжателями», между Иосифом Волоцким и Нилом Сорским. К той и к другой партии примыкали бояре, чиновники, светские люди, и трудно было разобрать, где звучал правительственный, а где церковный голос. То был спор о жизненной для всей страны реформе. Победили в то время, как известно, «стяжатели», т. е. антикняжеская группировка. В суде над Никоном точно так же видим не поход царя против церкви, а реакцию самой церкви на невозможное поведение патриарха. И так во всех случаях.

Туповатый Арсений Мациевич, выступивший запоздалым защитником церковных земель, не встретил среди иерархов никакого сочувствия не потому, что они боялись царицы Екатерины, а потому, что были убежденными сторонниками реформы и руководствовались общегосударственными соображениями. Да и наложенная на Мациевича кара объяснялась не столько упорством в занятой им позиции, сколько выходками, оскорбительными для личности императрицы.

***

В эмиграции вошло в моду бранить Петра Великого за крутые меры против погрязшей в обскурантизме части духовенства, за упразднение патриаршества и замену его Синодом, объявленным славянофилами «приложением немецкого канцеляризма к спасению стада Христова». Подхваченное Вл. Соловьевым, Мережковскими, Карташевым, Бердяевым и уцелевшими участниками религиозно-философских собраний, словечко это пришлось по сердцу известной части духовенства, называющего по сей день Синод «департаментом вероисповедания», а весь синодальный период — самым мрачным в истории своей церкви. Они и считают Петра главным ее поработителем.

Лучший ответ на такую клевету дан самой историей.

Недостаток культуры не только резко отличал русское духовенство от прочих христианских церквей, но был источником всех ересей и расколов. Он делал русскую церковь беспомощной при столкновении с воинствующим католичеством и протестантством. Подавляющая часть духовенства не знала грамоты и совсем не осведомлена была в богословии: Если не считать Славяно-Греко-Латинской Академии в Москве, основанной в конце ХVII века, и киевской Могилянской Академии, то никаких церковных школ в патриарший период не существовало. При Синоде же видим 4 духовных академии, 55 семинарий, 100 духовных училищ, 100 епархиальных школ с 75 тысячами ежегодно учащихся. Сама иерархия возросла численно. Вместо 20 епархий патриаршего периода к ХХ веку насчитывалось 64 и более чем 100 епископов. Цифра духовенства доходила до 100 000 при 50 000 церквей, 1000 монастырей и 50 000 монахов.

Изменился внешний облик духовенства. В его среде появилось множество высокообразованных людей, выдающихся ученых. Мнение одного из них, знаменитого историка протоиерея Е. Е. Голубинского, чрезвычайно важно в занимающем нас вопросе. «Период Петербургский, — говорит он, — есть период водворения у нас настоящего просвещения, а вместе с сим подразумевается и более совершенного понимания христианства». Как связать все это с «порабощением» и «зависимостью»? И как можно говорить о тождественной зависимости старой церкви и церкви современной, сталинской?!

***

Тема русской церкви не только конфессиональная, но и патриотическая. Она в одинаковой мере волнует и нецерковных людей. Православная церковь, по выражению Архиепископа Иоанна Сан-Францисского, — «тысячелетняя мать России». Вместе со светской властью она была демиургом русской истории.

В 1682 г., при слабом царе Федоре Алексеевиче, церковь спасла государство от боярского расчленения на отдельные наместничества. «Святейший Иоким патриарх, аще и многую трудность име от хотящих тому быти палатских подустителей, но никако же попусти и возбрани всеконечно сие творити».

Ныне забыта эта государственная сторона деятельности русской церкви.

Через полсотни лет после расстрелов духовенства, после снятия колоколов раздается призыв к «возвышению» ее голоса...

Насмешка это или непоколебимая уверенность в глупости читателей?

 

https://vtoraya-literatura.com/pdf/ulyanov_spusk_flaga_1979_text.pdf