Нужен ли "Нюренбергский процесс" в Москве?*

Глеб Анищенко

Сталинизм сейчас, безусловно, является главной исторической темой, обсуждаемой у нас в обществе. Выяснение сути этого феномена идёт по двум направлениям: обсуждение ряда вопросов средствами массовой информации и работа Комиссии Политбюро по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30 - 40-х и начала 50-х годов.

Средства массовой информации занимают предельно активную позицию: огромное количество статей, мемуаров, интервью направлены на разоблачение сталинизма. Если бы это происходило в прежние времена, всё было бы нормально. Тогда почти любое заявление газеты (особенно «Правды», «Известий»), радио, телевидения воспринималось как закон. Было даже гораздо более значимым и жизненным: газета и телевизор - для всех и каждый день, а конкретное содержание закона советский человек узнавал разве что на суде. Теперь - дело иное. Везде царит полный разнобой: не знаешь, кому верить. Даже заявления членов правительства перестали для граждан быть чем-то непреложным.

Хотя, казалось бы, именно в отношении сталинизма господствует относительное единодушие (если не считать таких "проколов", как статья Н. Андреевой). Однако это единодушие затрагивает лишь самый внешний план, выражаясь, как правило, в общей отрицательной оценке сталинизма как весьма абстрактного явления. Когда же речь заходит о конкретных проблемах, опять начинается разноголосица (вопросы о разделении вины между Сталиным и его окружением, о роли Сталина в войне, об оправданности ряда экономических, политических, юридических решений и т. д.). В результате всего этого и сейчас нет никакой возможности говорить о Сталине и сталинцах как о преступниках с точно определенным составом преступлений.  Оценка того, либо иного, факта оказывается зависящей     от точки зрения отдельного автора, которая чаще  всего субъективна.  Объективны, увы, только миллионы жертв, разоренная страна и искалеченный народ. Таким образом, перенос основного центра разоблачения  сталинизма в    сферу                   средств  массовой информации  грозит  подменой  общепризнанного  объективного факта более или менее частным мнением. Мало того, чтобы преступника ругал журналист - преступника должен судить народ. Обилие разных частных мнений само по себе, конечно, полезно. Но, когда речь идёт о величайших в мировой истории злодеяниях, о жизни и смерти народа, - этот народ вправе несколько потеснить "плюрализм" мнений и потребовать однозначной правды. Более непреложных результатов по сравнению с теми, которые достигаются с помощью           средств массовой информации, можно было бы ожидать от второго направления разоблачения сталинизма - от работы Комиссии Политбюро. Её председатель - Соломенцев - в интервью «Правде»  характеризует  комиссию  как  орган  главный  ("0 всех заседаниях сообщается в печати, по радио, телевидению"), демократический ("В своей работе комиссия опирается на широкую общественность"), рассматривающий события прошлого во всенародном масштабе ("нас в равной мере интересуют судьбы и видных деятелей партии, государства и, рядовых граждан - рабочих, крестьян, служащих"). Однако при внимательном взгляде на работу комиссии (даже сквозь призму интервью) все эти заявления оказываются чистейшей демагогией.  В отношении "гласности" показателен уже тот факт, что первый более или менее подробный рассказ о комиссии (интервью с Соломенцевым) появился в печати только 18 августа 1988 г., т. е. почти через год после её создания (октябрь 1987- го). Сообщения же о заседаниях комиссии и судов сводились лишь к краткой информации, оглашению конечных результатов. Не было помину о тех мерах, которые могли бы обеспечить настоящую гласность: полные прямые репортажи, оперативная публикация всех без исключения материалов работы комиссии. Людей просто оповещают о том, что отныне Бухарин и Рыков, например, не считаются немецкими шпионами. Но по-прежнему для народа остается сокрытой объективная правда о конкретных преступлениях сталинизма, обнажающая суть самого этого явления.

Немного стоят и разговоры о "демократичности" комиссии и её подхода к изучаемым проблемам. Состав этого органа говорит сам за себя: в него входят исключительно высшие партийные деятели и нет ни одного представите­ ля общественности. Никакого механизма контроля общества над работой комиссии не существует. Из самого интервью следует, что участие граждан сводится лишь к исполнению роли свидетелей, которых опрашивают по отдельным вопросам. Поэтому не стоит удивляться, что комиссия, представляя интересы партии в разборе сталинских преступлений, занимается прежде всего внутрипартийными делами: существование фракций, партийная реабилитация и т. д. Не случайно, что и в предшествующей работе и в перспективном плане основное внимание уделяется "блокам", "центрам", "оппозициям", но в тени остаются преступления глобального масштаба: коллективизация и раскулачивание, переселение народов, репрессии против людей, побывавших в плену и оккупации. Вообще же можно сказать, что работа комиссии касается непартийных членов общества (т. е. его абсолютного большинства) только в части реабилитации отдельных "простых" граждан. Но и это при отсутствии гласности  становится делом  скорее  личным,  чем  общественным.

Особого внимания требует не только вопрос о жертвах, но и вопрос о палачах всех рангов. И тут беседа с Соломенцевым дает весьма интересный материал. Примечательно, что уже интервьюеры переводят проблему из плана юридического в план моральный: "Ведь моральная ответственность за это не имеет срока давности". Подразумевается,  по-видимому,  что  с  юридической  точки  зрения срок  давности должен действовать.  Приведу здесь один пример. В телепрограмме "Взгляд" зашла речь о соловецких лагерях: в студию последовал звонок с сообщением о том, что  один  из  руководителей этих лагерей является персональным  пенсионером  и  живет  в  центре Москвы. Ведущий попросил видного юриста прокомментировать данный факт. Тот ответил, что соловецкий начальник не может быть привлечён к ответственности, т. к. истёк срок давности. Здесь налицо, конечно, бесстыдная ложь. Даже самый безграмотный юрист в состоянии  открыть  Кодекс и прочитать статью 48 (п. 4, ч. 4) : "Вопрос о применении давности к лицу, совершившему преступление, за которое по  закону  может  быть  назначена  смертная  казнь,  раз­ решается судом". В данном случае речь идёт именно о таком преступлении -  об участии в умерщвлении тысяч людей, т. е.  об  "умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах". Но дело даже не в том, что написано в современном Кодексе:  любое  законодательство  должно изменяться  или  дополняться,  когда  открывается  тип преступлений,  неучтенный  в  этом  законодательстве.  Та же 48-я статья была дополнена в своё время Указом ПВС СССР о  неприменении  давности к лицам, виновным "в преступлениях против мира и человечности". Однако этот Указ  относится  сейчас  только  к  гитлеровцам,  а совершенно необходимо распространить его действие на всех преступников  подобного  рода.

Соломенцев,  по-видимому,  понял  невозможность  говорить лишь о "моральной ответственности" и предложил другой путь ухода от принципиального решения проблемы: "По вскрытым фактам нарушения социалистической законности в 30-х, 40-х и начале 50-х годов, виновные уже понесли наказание в уголовном, служебном и партийном порядке". Даже перечисляются 6 фамилий, расстрелянных во главе с Абакумовым. Перечисление сопровождено характерной оговоркой: "Не для всех, видимо, секрет, что..." Да, не для всех секрет, что Абакумова убрали, обрубая этим многие концы, так же, как в свое время убрали Ягоду, Ежова, Берию. Но подобные закулисные расправы есть лишь ещё одна печать, скрывающая от народа другой "секрет" - глубину, смысл и генезис совершенных преступлений. Поэтому не внушает никакого оптимизма заявление Соломенцева относительно еще не названных преступников: "Мера ответственности каждого из них, несомненно, будет определена". С уверенностью можно сказать, что если комиссия и в дальнейшем будет вести закрытое внутрипартийное разбирательство, то народ, в лучшем случае, получит извещение о том, что товарищи такие-то исключены из партии. И дело тут вовсе не в сте­ пени суровости наказания: даже смертная казнь в данном случае будет не актом народной справедливости, а кро­ вавой подачкой, призванной удовлетворить не слишком нравственное чувство - чувство мести.

Если говорить о восстановлении норм нравственности нашего народа, то не месть и расправа над отдельными людьми необходима, а точное выявление состава и размера преступления как сталинизма в целом, так и конкретных преступников. Это нужно, конечно, не для частных акций вроде "очищения" кремлёвской стены или переименования городов. Речь сейчас должна идти о главном - о восстановлении народного самосознания. Один западный человек, гостивший недавно в России, сказал: "Удивительно, что современные немцы будут глу­ боко оскорблены, если при них запеть солдатские песни гитлеровских времён, а на вас, русских, пение самых лживых песен сталинской эпохи не произведёт никакого впечатления, в лучшем случае вызовет улыбку". На это нечего возразить, всё действительно так и обстоит. Те же самые средства массовой информации, которые поносят Сталина, одновременно, раз за разом, без всяких комментариев, передают сталинские песни, показывают соответствующие фильмы, перепечатывают произведения сталинской литературы.  И большинство людей спокойно, без содрогания, слушает, смотрит, читает. А это означает, что сталинизм жив, что у страны и народа нет истинной скорби по неисчислимым жертвам, нет стыда за великий позор, нет покаяния в тягчайших преступлениях и грехах. Когда ругают Сталина, говорят, что это есть "восстановление исторической правды". Но без чувства скорби, стыда и покаяния никакой правды быть не может. Тут не отделаешься сносом одного памятника и возведением другого.

Для христианина и особенно для христианина русского, православного совершенно очевидно, что единственный выход из нынешнего катастрофического положения состоит лишь во всенародном соборном церковном покаянии. Если мы, христиане, являемся отдельными членами целого - тела Христова, Церкви - то всё тело и должно очистить себя, покаянно смыть приставшую грязь. Может ли это покаяние совершиться сегодня или завтра? Да, может, но только как чудо. Думаю, что каждый истинный русский патриот молит Господа, чтобы Он ниспослал это чудо на нашу землю. Но мы не в силах предугадать Божий Промысел и не имеем права пассивно ожидать чуда, рассчитывая времена и сроки. Мы обязаны делать то, что можем сделать.

Нетрудно представить согласный покаянный порыв у народа, сохранившего непосредственную живую связь с Богом и Церковью. Но у нас в стране почти столетнее надругательство над душой и телом народа прервало большинство этих связей. Народ как целое потерял свою веру, память и сознание. Через их восстановление лежит путь к покаянию. Для того чтобы покаяться, надо прежде всего узнать и осознать ту бездну греха, в которую мы погрузились. И тут не избежать "суда мирского". Библия ведёт через Закон к Благодати. Этот путь, по-видимому, должна пройти сейчас Россия.

Говоря о "суде мирском", я, конечно, не имею в виду мстительную расправу. Речь идёт лишь о выяснении полной истины, выявлении подлинного лица преступника. Очевидно, что эту задачу могут выполнить только гласное глубокое следствие, открытое тщательное судебное разбирательство, осуществленное с участием и под контролем нашей и мировой общественности, всех средств массовой информации. За основу здесь следовало бы, на мой взгляд, взять главные принципы Нюренбергского процесса. Я сознательно оставляю за пределами этой статьи сравнение фашизма и коммунизма, отказываюсь измерять тяжесть совершенных преступлений и говорю о Нюренбергском процессе как о юридическом прецеденте. Напомню, что процесс был подготовлен очень оперативно (начался в ноябре 45-го года), проведен в предельно сжатые сроки (меньше года), все его материалы стали достоянием самой широкой гласности. Приговоры Нюренберга не отличались излишней жестокостью: 12 казненных и 7 приговоренных к длительным срокам заключения. Сила правосудия обрушилась не столько на конкретных людей, сколько на само явление: фашизм был осуждён как таковой, осуждению подверглись и его некоторые исполнительные органы (СС, СД, гестапо). В Нюренберге человечество поставило на фашизме вечное нестираемое клеймо. Правда, в последующие годы, благодаря однонаправленным усилиям различных государственных и национальных группировок, основная линия Нюренберга - приговор явлению - была подменена дотошным выискиванием отдельных бывших нацистов и расправой над людьми, чаще всего не способными к дальнейшим преступлениям.

Необходимо принять все меры, чтобы процесс над сталинизмом избежал подобных искажений, но клеймо на преступлениях и преступниках следует поставить с нюренбергской твёрдостью и безусловностью. Однако, исходя из специфики данного процесса и его гуманных целей, суд во всех случаях обязан выносить решение о замене смертной казни какой-либо формой  казни  гражданской. Такой замене должно подвергаться и наказание в виде лишения свободы при том условии, что приговорённый, в силу своего возраста, состояния здоровья или иных обстоятельств, не способен в дальнейшем совершать аналогичные преступления и не представляет общественной опасности. Я думаю, что именно такая постановка вопроса, а не закрывание глаз на величайшие злодеяния, была бы единственно возможным в сложившейся ситуации актом истинного народного милосердия.

Приговоры могли бы включать в себя в отдельных случаях лишение избирательного права, запрет на профессию, на занимание определённых должностей. Суд обязан лишать приговоренного того имущества, которое добыто преступным путём и тех привилегий, которые получены незаслуженно. Элементарные нормы социальной справедливости диктуют необходимость предоставить таким преступникам лишь те гражданские права и материальные блага, которые в данном государстве считаются  минимально  возможными.

Мне кажется, что только подобные юридические меры могли бы сделать осуждение сталинизма необратимым и способствовать пробуждению сознания и памяти народа. Но о сталинизме я говорю здесь в качестве примера и лишь потому, что именно это явление оказалось сейчас в центре внимания. На самом деле совершенно невозможно рассматривать любой отрезок истории коммунистической власти в России в отрыве ото всех других: налицо целостная, неразрывная система. И все эти 70 лет (а если рассуждать строго, то надо захватить определённые периоды и тенденции ещё двух предшествующих веков) требуют покаяния и искупления.

Однако, если исходить из сегодняшней реальности, то приходится признать, что в настоящий момент народ, по разным причинам, ещё не в состоянии осознать всю свою историю нынешнего века. Но сейчас в этой исторической цепи обнаружилось слабое звено - сталинизм. Защищать его мало у кого хватит сил и наглости. Вот с этого звена и надо начать, по нему общество вполне может и должно нанести решающий удар. Не из-за того, повторяю, что сталинизм есть совершенно особенное или самое страшное явление, а из-за того только, что оно в данное время наиболее уязвимо, доступно полного раскрытия и безусловного разоблачения.

Все здоровые силы общества не должны, на мой взгляд, разменивать себя на воплощение "теории малых дел" (сооружение и упразднение памятников, переименование городов и улиц и т. д.). Нам совершенно необходимо всенародное "большое дело". Им, мне кажется, могли бы стать требование и подготовка "Нюренбергского процесса" над сталинизмом. Здесь более, чем где­ нибудь, возможно достигнуть соглашения между самыми различными общественными слоями, группами и течениями.

При должном подходе этот процесс стал бы для народа школой справедливости и милосердия, школой памяти и свободы. Полное и глубокое представление о 30-летнем отрезке нашей истории неизбежно проложило бы пути к осознанию истории предыдущей и последующей. А там уже, если даст Бог, забрезжит покаяние и возрождение.

II

Вскоре после написания первой части этой статьи в печати появились публикации о 17 исках Ивана Шеховцова в защиту товарища Сталина. Суда потребовали сталинисты. И сегодня, когда много говорится о создании у нас правового государства, именно сталинист Шеховцов, как это ни парадоксально, преподал всем образцовый урок правового мышления: "Коль скоро суда над вдохновителями террора не было, то и называть их палачами и даже  обвинять  в преступлениях незаконно".

Общественность попыталась ответить Шеховцову. Но если Шеховцов стоит на чёткой правовой позиции, то практически для всех этих ответов характерно, как мне кажется, непозволительное смешение разных понятий и категорий.  Укажу  хотя  бы  на  статью  П. Гутионтова  в «Известиях». В споре с Шеховцовым автор ссылается на то, что по отношению к Сталину "уже вступил в законную силу" "приговор Истории" и на то, что мы называем Малюту Скуратова или Тимура преступниками, хотя суда над ними не было.

Попробуем разобраться в этой аргументации. Прежде всего, надо сказать, что правовая система не может быть ключом к пониманию истории, она призвана выполнять совершенно иную функцию - служить регулятором жизни общества на данном этапе. Отсюда вытекает, с одной стороны, необходимость посадить на скамью подсудимых вора или бандита, а с другой - бессмысленность уголовного процесса над Скуратовым или Тимуром. Называя их преступниками, мы выносим нравственный, а отнюдь не юридический приговор: правовые мерки к ним никогда не применялись. Для развития человечества в данное время вполне достаточно "приговора Истории". Если же современное общество вдруг сочтёт, что не может нормально существовать без точного юридического выяснения преступлений  Тимура,  то такой суд  должен  состояться.

Безусловно, что и по отношению к сталинизму следует отделять вопросы моральные от вопросов юридических. Это принципиально важно. Моральную ответственность за преступления, совершенные в России, несут в той или иной степени не только все без исключения её жители, но и народы всего мира. Степень эта значительно увеличивается, если            говорить о  членах      коммунистических партий: следующий круг увеличения виновности - все работники карательных органов и т. д. Но это - если речь идёт о суде моральном. Иное дело с судом юридическим. Мы можем не подать руки - вынести моральный приговор - бывшему гардеробщику НКВД, но посадить его на скамью подсудимых, если работа ограничивалась выдаванием номерков, нельзя. Дальше - сложнее. Являются ли уголовными преступниками рядовые охранники лагерей? А следователи, применявшие пытки в дозволенных тогда рамках? Вопросов всех оттенков здесь множество. Ответы на них может дать только открытый процесс над сталинизмом как таковым. Если суд признает эту систему с её законами преступной, нанесшей колоссальный ущерб всему человечеству, то сами собой решатся многие фундаментальные проблемы. Вопрос о сроке давности неизбежно надо будет решать по аналогии с осуждением фашизма. Отнимется возможность говорить о невиновности "рядовых исполнителей". Ведь мы не оправдываем "рядовых исполнителей" акций какой-нибудь банды тем, что они просто подчинялись существующим в ней законам. Если законы преступны, то их исполнители - преступники. Точно так же отпадает вопрос о том, что законы не имеют обратной силы: ведь судить преступников будет не "перестроившаяся" банда, а общество, которое не желает иметь ничего общего с этой бандой.

Поскольку же суда не было, сейчас можно лишь отвлечённо, теоретически рассуждать на эту тему. На мой взгляд, например, охранники лагеря не являются юридически преступниками в той части своей деятельности, которая связана именно с охраной заключенных, т. к. сам факт содержания людей под стражей не выходит за рамки ныне существующего в мире представления о человечности. Но уже тот лагерный начальник, который отвечал за содержание узников, по-видимому, может быть признан преступником, т. к. согласился исполнять указания, попирающие все нормы человечности.

Таким образом, самые общие законы, выработанные человечеством, должны становиться основой для выработки правовых норм, должны отливаться в них. Я подчеркиваю: быть основой, а не заменой и подменой. В противном случае в жизни общества стираются все критерии, перемешиваются разные категории его жизни. У нас, например, создалась такая парадоксальная ситуация, когда человек, укравший шапку, должен идти в лагерь, а по отношению к Кагановичу или Хвату можно ограничиться "приговором Истории".

Итак, если следовать элементарной правовой логике, нельзя не согласиться с Шеховцовым: сталинисты уголовными преступниками сейчас не являются. Речь может идти только о моральной ответственности. А тогда всё сразу становится очень зыбким, твёрдая почва непременно уйдёт из-под ног обсуждающих этот вопрос, если они являются людьми разных мировоззрений. Точкой столкновения станет вечная проблема о цели и средствах, а надеяться на её скорое решение весьма наивно. Я лично совершенно уверен, что вне религиозной системы ценностей не существует безусловных доказательств непозволительности того, чтобы меньшинство приносилось в жертву интересам большинства. "Одна смерть и сто жизней взамен - да ведь тут арифметика", - утверждает один из героев Достоевского. Нарушить этот "арифметический" закон может лишь представление о том, что человек создан по образу и подобию Божию и вследствие этого представляет собой абсолютную ценность. Один абсолют ничуть не меньше ста абсолютов: "арифметика" здесь не срабатывает. Христианство же утвердило путь к мировому спасению не через жертву "строительную", а через искупляющее самопожертвование: не распять, а сораспяться вместе с Христом.

Возвращаясь к непосредственной теме статьи, можно предположить, что сталинист, не признающий, естественно, христианскую систему ценностей, будет оправдывать все совершенные преступления как неизбежные на пути к грядущему мировому счастью. И я сомневаюсь, что у его оппонента найдутся неопровержимые теоретические контраргументы. Уверен, что спор этот и бесконечен и бесплоден.

Совершенно по-новому будут обстоять дела, если перевести разговор из плана морального в юридический. Мировоззренческий спор уступит место выяснению фактов совершения преступных деяний. Очевидно, что даже по ныне существующим законам сталинизм в целом является тягчайшим преступлением. Но также очевидно и то, что огромное количество фактов и ситуаций, которое неизбежно всплывёт на объективном процессе, если он будет проводиться с гуманистических позиций, вступит в противоречие  с  нынешним  законодательством,  выявит его несоответствие правовым и моральным нормам современного цивилизованного человечества. Таким образом, данный процесс мог бы стать и лабораторией по созданию  нового, гуманного  правового  механизма.

Скажем же спасибо Ивану Шеховцову за то, что он, сам того не желая, вскрыл один из нарывов нашего общества. Пристально вглядевшись в "дело Шеховцова", нельзя не сделать такого вывода: если мы хотим жить в правовом государстве, то мы не должны неправовые "тройки" сталинского времени заменять честным и благородным, но опять-таки неправовым судом Алеся Адамовича.

Замечу в конце статьи, что точно так же, как Шеховцов обнажил отсутствие у нас правового мышления, Нина Андреева показала, что, всё время повторяя слово "гласность", мы имеем об этом понятии весьма своеобразное представление. Из-за чего, собственно, разгорелись страсти? Ну, высказал человек свои взгляды. Если кому-то они не нравятся, то следует попытаться их опровергнуть. Однако общество ополчилось даже и не на взгляды Андреевой, а прежде всего на саму возможность появления такой публикации: все бросились выискивать тех из сильных мира сего, кто стоял за автором статьи. Поэтому не откажешь в логике Шеховцову, когда он говорит, что "наша сегодняшняя гласность - улица с односторонним движением, она только для тех, кто клевещет на Сталина и на историю  «сталинского периода».

Однако нравственное чувство любого честного человека должно подсказать, что взгляды Андреевой и Шеховцова есть не просто мнение, равноправное с любым другим. Основой этих "взглядов" является стремление утвердить преступность как идеальную форму государственного строительства, а значит и стремление (пусть неосознанное) надругаться над человеческой личностью. Любое общество, признающее правомочными "взгляды" человека, пропагандирующего, например, изнасилование, представляет  собой  преступное образование - банду насильников.

Выход из данной ситуации только один.  Нравственная оценка должна не подменять юридическое решение вопроса, а подтолкнуть к такому решению. После того как будет вынесён приговор сталинизму, мнения андреевых и шеховцовых потеряют свою равноправность с другими мнениями. Их пропаганда будет запрещена без ущерба для гласности, т. к. в свою очередь, станет уголовным преступлением: пропагандой и агитацией, проводимой в целях "совершения особо опасных государственных преступлений".

Итак, из всего сказанного вытекает, что одной из самых страшных болезней, поразивших наше общественное сознание, является смещение категорий моральных и категорий правовых. Эта болезнь не нова - ей 70 лет. И не преодолев её мы никуда не уйдём от сталинизма, который так ругаем. В сталинский период подмена шла лишь в иной последовательности: юридические законы подменяли собой общественную мораль, т. к. нужно было вытравить все представления о прежней, дореволюционной морали. Сейчас порядок подмены изменился, но как известно, от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Шаткая общественная мораль стремится не повлиять, а заменить собой твердые юридические законы. От этой подмены несут урон "обе стороны". В равной степени тормозятся и развитие общественной морали и формирование правового сознания.

Повторяю, что с моей точки зрения именно "Нюренбергский процесс" над сталинизмом мог бы стать решающим этапом на пути вырабатывания того и другого - двух взаимовлияющих, но неслиянных категорий - морали и права.

Август-октябрь,  1988 г.

* «Выбор» № 6 (октябрь - декабрь 1988 г.), Москва.