Как два голода назад

Александр БАЗАРОВ

Александр Александрович Базаров - кандидат экономических наук, зав. кафедрой политической экономии Курганского сельскохозяйственного института.

Александр Александрович Базаров (28 декабря 1940, Половинное, Челябинская область — 8 мая 2006, Курган) — российский писатель, журналист, член Союза писателей России с 1999 года, кандидат экономических наук.Тема литературного творчества - жизнь советского крестьянства Урала и Зауралья в годы коллективизации и в последующие годы. Книги:
«Кулак и АгроГУЛАГ», Челябинск, Южно-Уральское книжное издательство, 1991. Как сказал сам автор: «Эта книга не против колхозов. Она против советского феодализма, освященного политической демагогией»[3].
«Дурелом, или господа колхозники», 2 тома. Курган, издательство «Зауралье», 1997[4]
«Хроника колхозного рабства», Московское историко-литературное общество «Возвращение», 2004[5]
Вся жизнь моя тебе, Россия. Издательство «Тюменский курьер», 2008[6]
Базаров автор сценария и материалов фильма «Сирота Страны Советов», который удостоен Гран-при на фестивале документальных фильмов стран СНГ в 1994 году, затем в том же году прошел по ЦТ "Останкино"[7][8].- Википедия

Социализм мы начала с голода. Капитализм, похоже, тоже. В России натуральным результатом любого общественного переполоха, называемого революцией, реконструкцией или перестройкой, всегда был голод. Независимо от политического вектора событий и расклада сил, ибо расто-чительные счета отечественных реформаторов неизменно оплачивались деревней. Конечно, были продовольственные кризисы и по причине неурожая, но последние не нарушали тенденции, а усугубляли ее. Пока оппортунистически мыслящее человечество медленно ползло по пологой спирали прогресса, наши политические судороги регулярно сбрасывали страну к исходным пунктам цивилизации - людоедству и варварству.
Вот и нынешняя деревенская драма, связанная с приватизацией и реформированием прежних хозяйственных структур, навевает уныние. Не только растущим дефицитом продуктов и бешенством цен. И колхоза не жаль. Тревожит другое: ситуация след в след повторяет предысторию второй советской голодухи, вызванной политической авантюрой коллективизации. У соотечественников, знакомых только с партийной версией истории, начало тридцатых годов ассоциируется с великой депрессией Запада и массовым энтузиазмом наших первых пятилеток. Обстоятельства депрессии нам еще придется изучать. Потом, по мере построения капитализма в целом. Зато вспомнить реальную историю кроваво-зеленой революции зело к месту. Если не для науки (упрямым история не впрок), то, как говаривал Карамзин, для утешения в нынешних государственных бедствиях и примирения с несовершенством видимого порядка вещей.
Начнем с общих мест. "Перестройка работы еще не закончена! Ускорим перестройку! Перестройка на местах идет медленно!" - это аншлаги газет начала 1932 года. Настырно, до изжоги писалось и про новое революционное мышление. В ту перестройку за пять с небольшим лет страну перетащили из относительного нэповского благополучия в голодомор. Я тут не скажу за всю Россию, но Урал половину своей социалистической биографии просидел на нормированном пайке и лучше трех предколхозных лет не питался. Судите сами. В 1925-1926 годах на крестьянских рынках на один рубль можно было купить по выбору: 2-3 кг мяса, 20 кг зерна, 1,5-2 кг масла, 50 шт. яиц. При средней месячной зарплате заводских рабочих в 60 руб., врачей и учительства - 90-100 руб.
Полмиллиона единоличных дворов Урала кормили себя и городское население. Ежегодно сельское хозяйство региона получало десятки миллионов рублей в золоте от экспорта продовольствия. Да и город тогда был менее эгоистичен. За "продукт" крестьяне, как свидетельствуют акты раскулачивания, получали сложные сельхозорудия, стройматериалы, швейные машины, сепараторы, мануфактуру. К государственным кредиткам деревенские земляки относились подозрительно и часто вздыхали по николаевскому червонцу.
Отогрею провинциальный курганский патриотизм. До самой коллективизации окружное объединение маслоартелей поставляло свою продукцию на лондонский рынок. По 150-160 тысяч пудов в год. Зауральское масло было популярно как ныне японская техника. Подумывали даже об экспорте в Америку. Утереть нос фермерам, однако, не удалось. Зимой тридцатого около половины коров прирезали, а остальных мобилизовали в колхоз. С трансцедентально-отчетных колхозных надоев, известно, много масла не собьешь.
Кормили мы гордую Англию и свининой. Курганский беконный завод
до 1929-го отправлял ежегодно на берега туманного Альбиона по сто тысяч пудов аристократического по нынешним временам продукта. Социалистическую реконструкцию села местные свиньи перенесли еще хуже. За месяцы ускоренной коллективизации их поголовье сократилось в семь раз.
Еще недавно мы считали НЭП идеальной моделью социалистического рынка и, презрев наследие мировой и российской экономической науки, исступленно штудировали банальные статейки Ильича. Истины ради отмечу, что в самые лучшие времена нэповская деревня еле дотягивала до двух третей досоветского производства. Не буду травмировать нервных читателей рыночными лубками царизма. Факты девятьсот тридцатого либо покажутся оголтелой романовской пропагандой, либо разожгут в них эпидемию самодержавного фанатизма. Тем паче, что мятежная душа соотечественника давно жаждет скорого суда и второго пришествия.
Технология нашего политического экстремизма трафаретно проста - свежие лозунги, новые цены и налоги. И, наконец, репрессии. Обычно массовые, что объясняется многими миллионами подопытных душ и запредельными обстоятельствами социальных экспериментов. Тогда, в 1927-м, утроили сельхозналог и ввели дюжину новых налогов. Директивно установили пониженные (по-советски - в три раза) закупочные цены на хлеб. Создали государственную систему заготовок. Чтобы частная хлеботорговля не путалась под державными ногами, ее легко обозвали спекуляцией и оглушили уголовной статьей, карающей сие увлечение тремя годами лишения свободы, а с продвижением к реальному социализму - и концлагерем. На деревенских улицах вместо расторопных кооператоров появились сердитые блюстители государственного кармана в сопровождении, судя по ситуации, милиционера, судебного исполнителя или зоркоглазого сотрудника ОГПУ.
Политика явного грабежа, в коей деревенскому единоличнику отводи-лась роль принудительного спонсора индустриализации, вызвала естественное сопротивление. Разом и по всей стране крестьянство отказалось продавать хлеб государству. Как ветром сдуло былое благополучие. Дернулись вверх цены, возникли очереди, действительная спекуляция и все то, что сопутствует дефициту основного продукта питания.
К началу тридцать второго опорный край державы голодал уже целиком. Бастовали рабочие заводов и строек. Сообщения о голоде летели из всех двухсот районов Большого Урала. "Положение катастрофическое, срывается рабочее снабжение. На складах хлеба нет. Хлебозаводы стоят. Рабочие разбегаются". Очень любознательный найдет в рассекреченных уральских архивах многотомье таких документов. "Голод, колхозники бегут с полей, посевная под угрозой срыва", - тревожно доносили в Уралобком ВКП(б) сельскохозяйственные районы.
Накануне Наркомснаб разработал списки городов и установил социальные категории для нормированного распределения продуктов. В первый список внесли крупные промышленные центры, во второй - города поменьше, ну, и в третий попало несущественное городское захолустье. Те Троицки, Уфалеи, Кунгуры и Шадрински, которые и сейчас неизвестно чем живут. Витрине социалистического мира - Москве и Ленинграду - положили особо льготный продовольственный и промтоварный режим. Номенклатурно-партийный штат поставили на откорм в спецраспределители. В их фонды поступала определенная часть продукции из госзаготовок, чем идейная преданность оптимально увязывалась с масштабами мародерства. ОГПУ и его судебно-репрессивным подельщикам достался не шикарный, но калорийный красноармейский паек, что вполне соответствовало характеру и объему их трудовых затрат.
Под централизованную государственную милость уральское руководство разработало изящный, как моральный кодекс строителя коммунизма, план развития общепита. Газетно обещалось накормить в 1933 году досыта всех земляков печеным хлебом промышленной технологии, а к 1937 перевести весь Урал поголовно на общепит. Спланировали необходимое количество стандартных детских и взрослых обедов, дифференцировали их по стоимости, теоретически сбалансировали по калорийности. Чтобы убедить себя и остальных, разместили на заводах заказы на миллионы тарелок, кастрюль, ложек.
Похлебать вволю казенных щей не довелось. Государственный карман - хорошо положишь, да хрен возьмешь. И Урал покатился ко второму советскому голодомору. К шоковой терапии, по-нынешнему говоря, только под сильным идеологическим наркозом. "Разве это голод? - парировал недовольство моих земляков в тридцатом опытный "двадцатипятитысячник" с Поволжья, - вы еще своих детей не ели". В тридцать третьем на Урале был уже настоящий голод.
Залпом секретных сталинских директив в январе 1928 года начались принудительные хлебозаготовки. С тех пор деревня хлеб сдает, а не продает. К этому, как и к развороченным тракторами улицам, кладбищам сельхозтехники за околицей, утопающим в навозе фермам, деревня давно привыкла и воспринимает это естественным ландшафтом советской действительности. Сталинские депеши предписывали местным влас-тям не увлекаться товарным обменом с деревней, а использовать все рычаги пролетарской диктатуры. Шрапнелью разлетелись по Уралу десятки тысяч онаганенных уполномоченных. Год ознаменовался массовыми обысками и судебными репрессиями по свежеподработанной 107-й статье УК, карающей за отказ сдавать хлеб государству конфискацией имущества и краткосрочным - на полгода лишением свободы. Партия строго ориентировала правосудие на классовый подход, суть которого усматривала в вынесении предельно жестких сроков заключения.

Всесоюзно-подворный шмон дал государству 644 млн. пудов хлеба и определил аграрные стандарты партии - хлеб у мужика выгоднее отбирать, нежели покупать. К лету двадцать восьмого все тюрьмы и исправдома Урала (России тоже) были забиты сельскими "правонарушителями". Помимо жертв 107 статьи, опалившей тогда каждый четвертый крестьянский двор, были пострадавшие за недоимки по сельхозналогу, самообложению, землеустройству и другим госплатежам. Партия, объявив политику обезденежья деревни, рассматривала крестьянские доходы как естественное, удачно дополняющее природные богатства Урала достояние. И ждать милостей от упрямой мужицкой натуры не хотела. За два предколхозных года с уральской деревни сдернули безо всякого товарного эквивалента 57 млн. рублей. Это 17 млрд., если перевести их в нынешние, деревянные, взяв за основу перерасчета цены на хлеб.
Тонкие процессуально-правовые нормы тогда были не в чести, треть заключенных приволокли в камеры вообще без суда и следствия. То были вякнувшие что-то в протест "политические", которых по доносу или прямо с деревенских собраний замело ОГПУ. Им потенциально светил пункт 10 - "контрреволюционная агитация" широкозахватной 58-й статьи УК. С таким обвинением проходили самые солидные клиенты ГУЛАГа.
Дабы не кормить мелкоуголовную ораву, Наркомюст распорядился заменить осужденным по денежным и хлебным заготовкам срок заключения на принудительные работы. Милость обошла политических. В августе ЦК ВКП(б), правительство (сам Рыков), Наркомюст и руководство на местах каялись и клялись, что впредь не допустят никаких репрессий против родного советского крестьянства. Но, свидетельствуют многотомные доносы ОГПУ в Уралобком ВКП(б), никто уже не верил в благие намерения властей.
Год двадцать девятый прошел в скрытой войне государства с деревней. Заготовки приняли самый жестокий и отвратительный характер. Многократно по размаху и жестокости возросли судебные и внесудебные репрессии. Теперь за срыв подворного плана заготовок гарантировалась тюрьма и даже ссылка на Север. Пока экспериментально - по три двора на район.
Достойной прелюдией тюрьмы стал общественный и экономический бойкот. Не выполняющим план заготовок, а равно и отказывающимся покупать облигации запрещалось появляться в общественных местах, вступать в разговоры с соседями, пользоваться колодцами и выпасами. Их выперли из потребкооперации, земельного общества, сняли с медицинского обслуживания, выгнали из школы детей. Допросы и пытки повсеместно возвели в еженощную профилактику.
К издевательствам и обыскам партия привлекла свою "контрагентуру"- пионерию, комсомол, "передовое" учительство и деревенских стукачей - селькоров. Школьники проходили на занятиях азбуку хлебозаготовок, по газетным карикатурам учились визуально определять классовую принадлежность знакомых. Мальчиков, склонных во всем присматриваться к отцу, учили присматривать за отцом. Комсомолия, доводя преступную политику до варварства, забивала у бойкотируемых окна и двери, засыпала колодцы и дымоходы, устраивала революционно-театрализованные пытки. Отряды "легкой кавалерии" (так любовно называла партия своих бесноватых в глупости послушников) действовали повсеместно и нагло. Малейшее сопротивление им выдавалось за кулацкий террор. А в большую историю заносились имена фальшивых героев-иноков. История Урала декорирована ими богато - Павлик Морозов, Коля Мяготин, Петр Дьяков. Их бальзамированными образами закрыли подлинную трагедию сотен тысяч детей, брошенных в ужас погромов, голода, ссылки и безотцовщины детдомов.
Обложенная государственным произволом деревня стремительно поперла к натурализации. Сокращались только под собственные потребности посевы и хозяйство. Мужика подняли на вилы партийной альтернативы. Сокращаешь посевы - саботажник со всеми тюремными последствиями, много сеешь - осенью кулак с такими же политическими выводами. Отныне посевные, а чуть позднее и уборочные, заготовки кормов, замовски скота, ремонт сельхозтехники, превратились в массовые карательно-хозяйственные операции, больше подконтрольные партии, прокуратуре, ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ, чем экономическому резону.
Осенью двадцать девятого сельских земляков начали уже отстреливать. Апофеозом предколхозной жестокости стало широкое распространение государственного террора по линии ОГПУ.
"Правительством поручено НКЮ и ОГПУ, - цитирую строго секретный циркуляр Наркомюста № 22/сс от 5 октября 1929 года, - усилить меры репрессии вплоть до расстрелов в отношении кулаков и других контрреволюционных элементов, ведущих борьбу против мероприятий Советской власти... Репрессию надо проводить через органы ОГПУ».
На крестьянских дворах Урала загремели выстрелы. Через месяц (12 ноября) последовал циркуляр Наркомюста о значительном расширении и строительстве новых концлагерей ОГПУ.
Именно в этот момент и родилась идея колхозов. Потом партийные богомазы придадут ей благочестивый вид кооперативного плана и народной инициативы. В реальности был прозаически шкурный экспромт. Чтобы не воевать впредь и смертно за каждый пуд на каждом дворе, решили создать систему всеобщей деревенской принудиловки. Тут требовалось учреждение основательное и надежное как тюрьма. Таким и стал колхоз.
Простая большевистская альтернатива - "колхоз или Надым" имела диалектически разбегающиеся следствия. Первое - высокие темпы коллективизации. Второе - аграрная катастрофа. Перед угрозой раскулачивания и принудительной мобилизации в колхоз все теряло цену. Уральская область превратилась в сплошную бойню и скотомогильник. Нажитый годами скот пошел под нож или был заморен на общественном рационе. Колхоз с первых же дней явил такую ужасающую бесхозяйственность, на которую способен только колхоз. Дурь "великого перелома" стоила Зауралью (в границах нынешней Курганской области) более 250 тысяч голов лошадей, 750 тысяч голов скота, 600 тысяч овец". Потери где-то равны сегодняшнему поголовью скота в нашей области. Кстати, третьей в России по производству (не путать с потреблением!) мяса на душу населения.
Перелом был явным. Экономика Урала полетела в пропасть, гарантирующую долгую и постную историю. Колхозы получили святой, как полковое знамя, показатель выходного поголовья. Партия - постоянный объект экономической стратегии. А в системе социалистических ценностей скотина стала намного выше самого колхозника.
Зимой 1930 года ЦК ВКП(б) принимает постановления об ускоренной коллективизации и ликвидации кулацких хозяйств. Москва погоняла периферию как колхозную лошадь - палкой под хвост. Екнув от неожиданности (масштабы предписываемых репрессий превышали местные наметки в пятнадцать раз!), уральское руководство легко согласилось, что классовая свара в регионе лучше просматривается из Кремля, и мгновенно продублировало центральные директивы. Политическая авантюра переросла в народную трагедию.
Постановление Уралобкома ВКП(б) "О ликвидации кулацких хозяйств в связи с массовой коллективизацией" декретировало выселение в концлагеря (в случае малейшего сопротивления - расстрел) 5000 семей так называемого контрреволюционного кулацкого актива. О судьбе репрессированных по первой категории можно только догадываться. На кой-какие мысли наводят открываемые сейчас тайные массовые захоронения эпохи сталинизма. В том числе и на Урале. Пятилетние попытки автора этих строк отыскать хоть какие-то следы репрессированных по линии ОГПУ, кроме отчета об успешном проведении операции, оказались безуспешными. В архивах на сей счет документов нет, а подчеркнуто ласковые наследники ОГПУ соглашаются помочь только поименно и поштучно. Невостребованное, надо полагать, останется в ломбарде нашего исторического беспамятства.
Далее постановление предусматривало выселение из округов Урала 15,2 тысяч семей по второй категории. Сюда относился кулак "средней фракции". Разнарядка по округам выглядела так: Челябинский - 2250 семей, Троицкий - 2250, Курганский - 1800, Ишимский - 1700, Тюменский -1500, Шадрииский - 1300 семей. География расселения второй категории проста и гениальна: Соликамск, Тобольск, Березово, Вишера и все остальное, что лежит ближе к Северному полюсу.
Описываемое нам хорошо известно со школы по искрящимся от смеха проделкам Щyкapя в момент раскулачивания Титка. Сценам, ставшим эталоном соцреалистического юмора. А вот фрагмент из другой оперы, писанной документально и в глухом миноре.
"Нас везут неизвестно куда по 45 человек в теплущке, на воздух не выпускают. Воды не хватает не только умыться, но даже пить... За что нас бросили в этот темный и смрадный вагон, который хуже тюрьмы. Если бы кто мог взглянуть в наш вагон, то каменное сердце и то бы содрогнулось и увидели бы такой ужас, которого не знают дикари. Позор сажать в тюрьму грудных детей, но нащ вагон хуже тюрьмы. Негде сесть и лечь, мы ехали первые два дня совершенно без воды и кормили детей снегом... Позор вам, культурные люди!»
Эта записка была найдена на станции Зуевка после прохождения эшелона № 503. Эшелон шел со святых шолоховских мест. Зимой тридцатого на Северный Урал выбросили 25 тысяч семей с Дона и Кубани.
К концу года на север Урала столкнули 90 тысяч земляков и более 150 тысяч человек из южных областей России. Вымирающая целыми спецпоселками от голода, холода и тифа ссылка редела не надолго. Кампании массовых выселений набегали одна на другую. В мае тридцать первого
пришел очередной партийный циркуляр, подписанный Постышевым, о выселении с Урала еще 12 тысяч семей".
Даже у самого ортодоксального ценителя социалистических раритетов не повернется язык хвалиться успехами печально-юбилейного тридцать второго. Веет могильным холодом расстрелов от завершающего года первой пятилетки.
В апреле у мужиков отобрали в колхоз последних коров, исчерпав тем самым главный ресурс пополнения общественного стада. Мобилизованные в предшествующие вёсны частные буренки регулярно и начисто вымирали от зимней колхозной бескормицы. К конфискации подталкивало и другое обстоятельство. По причине дефицита лошадей каждая колхозная корова была призвана ходить в ярме и использовалась на сельхозработах. Дабы обучить ее ходить в ярме или под седлом, создавались повсеместно школы коровьей вольтижировки. Суходойность с лихвой компенсировалась экономией оплачиваемых (1,25 трудодня за гектар) затрат женского труда на бороновании.
Через нищету и голодные обмороки, произвол выселений и грабеж тащилась уральская деревня к новому урожаю. И вот, когда деревенщина уже молилась - слава Богу, нынче еще не умрем - на межу встала Советская власть и защитила хлеб... от мужика. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года, известным как "закон о пяти колосках". Заглянем в этот документ рафинированного сталинизма.
"ЦИК И СНК СССР считают, что общественная собственность (государственная, колхозная, кооперативная) является основой советского строя, она священна и неприкосновенна, и люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа... Применять в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты - расстрел с конфискацией всего имущества с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества. Не применять амнистии к преступникам, осужденным по делам о хищениях колхозного и кооперативного имущества... Калинин. Молотов. Енукидзе»
Лепить с ходу вышку за ведро колосков было как-то неудобно. Тем более, что первыми попадались объездчикам маломобильные старики, амнистированные от выселения по возрасту, да нищенствующие предки "энтузиастов", принудительно завербованных на стройки пятилетки. Например, в деревне Скоблино Юргамышского района на колхозном поле орудовала "кулацкая банда". Засадой удалось поймать одного из преступников - Петра Махнина. При нем оказалось ведро проса. От него чисто дедуктивным методом вышли на остальных. На скамью подсудимых сели: Дудина Парасковья - 70 лет, Дудина Вера - 45 лет, Репнина Татьяна - 56 лет, Дудин Леонтий - 77 лет и известный вам Петр Махнин -80 лет. Приговором областного суда от 12 декабря 1932 года преступницы подвергнуты лишению свободы сроком на 10 лет каждая с конфискацией имущества. Мужикам удалось обмануть советское правосудие: оба умерли до суда в камере Курганского исправдома. Акты конфискации описывать не буду - стыдно.
Чтобы уберечь стеснительных служителей Фемиды от опасных мук совести, их вызывали в партийные инстанции на семинары, где толково разъясняли - нужна предварительная и интенсивная идеологическая обработка населения. И обещали в этом деле посильную помощь. Вокруг первых кандидатов на расстрел газеты организовали политический шабаш. Броско подавался компромат. Вплоть до интимных деталей. Газеты читались вслух на полевых станах, в бригадах. Читки заканчивались вынесением суровых резолюций. Были среди них и настоящие. А что удивительного? За пятнадцать лет Советской власти народ остервенел до неузнаваемости. Мужики, еще недавно достойно торговавшие с Европой, дошли до кровавой драки за кусок хлеба. Но большинство изуверских резолюций от имени трудового народа . были фальшивками. Подобными партийные органы промышляли затем до самой могилы.
"С момента издания закона от 7 августа 1932 года, - констатируется в отчете областного суда, - общее количество осужденных увеличилось на 15884 человека". Нарсуды с момента издания закона к его применению относились осторожно и проводили в жизнь (точнее было бы - в смерть. А.Б.) более или менее дифференцировано. Были случаи недооценки закона и его политической сущности... За применение мягких форм социальной защиты облсудом вынесены выговоры ряду судебных работников.
За мягкость приговоров коллегией областного суда отменено 1585 приговоров. С Постановления Наркомюста от 10 февраля 1933 г. отмечается перелом в работе в сторону увеличения применения ст. 162 к делам о хищениях социалистической собственности."
Степень революционной преданности судов измерялась одним показателем - жестокостью. Поэтому суды сразу же, стараясь услужить и не отстать от соседей, подняли такой вихрь подрасстрельных приговоров, что ввергли в ужас даже власть предержащих. Уральские суды за первые пять месяцев 1932 года вынесли 763 смертных приговора (все утверждены Москвой). Коллегией Верховного суда СССР неоднократно указывалось, что местные суды во избежание упреков в мягкости просто тиражируют смертные приговоры по всякому пустяковому обвинению в краже.
"Основной контингент осужденных, - закончим изучение отчета Уральского облсуда, - трудящиеся - колхозники, середняки, бедняки - 8163 человека". Кроме того, проводились суды и по другим кампаниям. Число осужденных по хлебозаготовкам, налогам и т. д. составило 27,7 тысяч человек, в том числе 171 человек к расстрелу, 11 тысяч человек от 5 до 10 лет. Среди осужденных около 50 тысяч человек - 87% трудящихся."

*

Прав был Карамзин, прав. После экскурса в трагикомическую дикость прошлого дикость нынешняя воспринимается как-то мягче и спокойнее. Слава Богу, за кусок хлеба пока еще не стреляют. Но свежие демократические идеалы, вопреки газетному оптимизму, заметно пожухли и уступили место сиюминутной житейской изворотливости. Обнищавшие до святости земляки с удивлением обнаруживают, что предрассветные рыночные сумерки ужасно смахивают на зарю отечественного коммунизма. "Советская власть - не наелся, а вылазь..." - пели широкие контрреволюционные массы в тридцатых. Сегодня серую советскую общественность отодвинули от стола еще дальше. Но вполне цивилизованно - истерически свободными ценами. Сидящий на государственном содержании соотечественник, оказавшись в системе "свободных" цен, возникших не из конкуренции, а покрывающих социалистическую бесхозяйственность монополистов, моментально превратился в трусливоrо раба. Разогревая ситуацию, господа народные депутаты с пожизненным номенклатурно-партийным стажем торпедируют программы приватизации и защищают единую и неделимую общественную собственность - экономическую основу империи воров и нищих. Воров по должности и нищих по следствиям. Легальная приватизация на местах не идет дальше парикмахерских и одряхлевших, демидовских времен сооружений.
Труднее всего деревне. Свобода шаркнула ее своим шершавым боком. По свободным ценам можно только покупать. Естественным и легко прогнозируемым фактом стала натурализация - сокращение поголовья скота и посевных площадей. Финансовый крах хозяйств принял астрономические масштабы. Удачно вписались в события чиновники департаментов сельского хозяйства и профсоюзные лидеры (у нас в области - поголовно гор- и райсекретари КПСС). По их инициативе проводятся колхозно-совхозные собрания, районные конференции, на которых создаются сельские стачкомы. Земляков упрямо подстрекают на вседеревенскую зауральскую забастовку. Вообще-то государственных чиновников-саботажников принято просто увольнять. Если они до этого по воле совести не подали в отставку. Только кого проймешь нынче голым законом и совестью".
Государственная помощь деревне крайне необходима. Но истинные намерения "активистов" от АПК далеки от ее интересов. К забастовке призывается общественное хозяйство с целью откровенного шантажа правительства и Президента. Страшит перспектива земельной реформы и реорганизация колхозной системы. Глупо и бесполезно, это хорошо понимают и неонародники с дипломами BПШ, призывать к забастовке на личном Подворье. Потому с упорством, достойным коммунистического фанатизма, они выступают против частной собственности на землю. "Продадут стервецы Россию иностранцам и пропьют!" - основной довод противников приватизации. Они готовы уже сейчас стрелять каждого, кто покусится.
Под шум митингов и парламентских дебатов тайно и с профессиональной выдержкой медвежатников кромсают Россию злые коммерческие структуры, созданные вчерашней ультрасоциалистической номенклатурой. Воруют по-коммунистически, масштабно. Вот когда закончится эта теневая приватизация, уверен, выйдет надлежаще жестокий закон. И загремят выстрелы, ограждающие теперь уже святую частную собственность от одичавших с нищеты ветеранов развитого социализма.
На экране телевизора последняя российская альтернатива: небритый фермер осмысленно и с видимым удовольствием привязывает алюминиевой проволокой ветхую жердь к гнилому столбу. Грустная деревенская элегия. Конечно, это еще не фермер. Но уже и не колхозник с благоприобретенным мировоззрением всеобщего похеризма. Грустно, что отечественная аграрная история возвращается к временам посткрепостничества. Что как только погаснет свет студийных юпитеров, на загривок новоявленного единоличника взлетят все вурдалаки советской агробюрократии. Выдержит ли он? А если нет... Тогда можно будет со всей партийной ответственностью заявить - нынешнее поколение советских людей будет жить еще при коммунизме! И бежать в исполком за пайком.

Курган

ПОСЕВ № 6 1992