Русский человек не «одиночка». Он привык ощущать себя в лоне огромной семьи, тысячелетней давности. Имя ей — Святая Русь. Пусть принадлежал он, в житейской обыденности, к бытовым объединениям, будь то семейный очаг, сельский мир, воинская часть, артель и т. д. — все эти объединения, пусть и замкнуты были они, во что-то большее входили. Общий дух обнимал их, всепроникающий, всех роднящий. То был дух Христов, то была общность церковно-православная, сознание принадлежности своей к Телу Христову — Церкви, хранению России вверенной. Потому и могла Русь именоваться Святой. Потому признала ее Своим Домом Богородица...
Жалок русский человек, эту «русскость» утративший: беспозвоночным существом, в духовном смысле, становится он, при всех своих, пусть иногда даже обостряющихся, способностях и дарованиях. И та мягкость святая, та податливость дружелюбная, та смиренность уступчивая, которая составляла «завоевательную» силу России, любовно-матерински воспринимавшей в свое лоно, как равных и близких, и людские массы, и отдельных пришельцев, на ее историческом пути встречавшихся, превращается тогда в «пораженческую» податливость, позволяющую русскому человеку безвольно вливаться в любую среду, с ней отожествляясь. Становится ли такой человек добычей разных форм коммунизма, вплоть до воинствующего, или делается жертвой денационализации, а тем самым и «расцерковления» — все одно: выпадает он из Русского Святаго Целого. Пусть он не злостный дезертир, не сознательный ренегат, не лукавый перебежчик, не беспринципный соглашатель, — при всех условиях, самых морально-благоприятных, он уже существо с переломанным духовным хребтом. Практически полезен он может быть очень в составе других общественных организмов, — духовно и им чуждый, он тем более чужд становится Русскому Святому Целому. В духовном плане он — некий бесподданный «Иван не помнящий родства».