О правде Христовой

 

                Протопресвитер М. Польский.

 

  • ... Всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцом Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцом Моим Небесным ”. Мф. 10, 32 -33

 

Материалы о мучениках российских есть только материалы о гонениях без специального отбора тех мучеников, которые во всем могут служить примером для подражания и достойны славы церковной, отвечая вполне тем высоким требованиям, которые установлены от Господа, как правило поведения и долг верных Ему людей во время гонений за Его святое Имя.

Высший суд принадлежит Церкви (Мф. 18, 17), и она в свое время скажет свое последнее слово о своих мучениках сообразно с повелениями Господа. Но вера в это конечное торжество правды Христовой не может не окрылять, в ожидании сего великого момента, скромный предварительный труд всех тех членов Церкви, которые собирали и собирают для нее сведения о них.

Глубоко задуматься об этой Христовой правде побуждает и всех христиан состояние Церкви Российской под властью безбожников-гонителей. Что значит там, за железным занавесом, исповедовать Христа?

Поскольку там запрещают быть и именоваться христианином, то ясен долг, конечно, по заповеди Христовой, исповедовать, т. е. открыто говорить, что ты веру­ ешь в Него. Но если там оставляют тебе именование христианина, но тут же заставляют тебя говорить и делать — от имени Христа — не по правде Христовой, в посрамление этой правды, можешь ли ты, идя на это, е. отрекаясь от правды Христовой, считать себя христианином? Христианство необходимо включает в себя исповедание не только веры, но и правды Христовых.

Иисус Христос исповедал Себя Сыном Божиим и по­ страдал не только за исповедание этой истины, но и за обличительную правду, ненавистную духовным руководителям Его родного народа. Иоанн Креститель стал му­чеником за веру Божию, ибо в силу ее требований явил нравственную правду своих обличений. Святитель Филипп за то же пострадал от грозного царя. Святейший Патриарх Тихон возвысил свой голос против злодеяний большевиков-коммунистов вплоть до анафематствования, до отлучения их от Церкви.

Мы сознаем во всем этом истинность, правду, подлинность христианства.

Возможен ли другой путь, дозволяется ли он Евангелием? Может ли оно хотя бы в одном действии или слове оправдать нынешнюю московскую церковную власть, в ее связи с безбожной властью коммунистов, когда в одних случаях она предавала этой власти своих мучеников-исповедников и становилась причиною их новых страданий, а в других наносила и наносит по сей день тяжкий моральный ущерб Церкви своим открытым служением лжи и обманам этой богоборной власти?

Ответ очевиден: это — падение, это — отступление от христианства. Апостол Христов говорит: „Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света со тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным” (2 Кор. 6, 14—15). Никакие выгоды внешнего бытия, никакие облегчения своего существования не покупаются ценою такого союза, который для христиан есть самоотрицание, духовное самоуничтожение. Беречь так свою внешнюю жизнь, это — потерять ее. Это не жизнь „Сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее” , — говорит Господь (Мф. 10, 39).

Существование в ложных формах или при посредстве лжи не есть существование и жизнь в Церкви, а смерть для души, расслабление, паралич, тоска и тюрьма для душ, бремя непосильное, страшной тяжести, для со­ вести. Свобода только вне этого ярма лжи, хотя бы это было скитальчество, отсутствие внешней легальной церкви, катакомбы и все лишения. Здесь — свобода, правда и жизнь с чистой совестью.

Совершенно очевиден и прост евангельский ответ на вопрос, что значит путь христианской правды там, в гонениях, и какая нравственно нормальная форма существования для Церкви там возможна. И практика, история Церкви всех времен, включая и нынешние, указала, что это — исповедничество, страдания, смерть или бегство и катакомбы, и часто одно следовало за другим. Другого правого пути нет. И Господь и уклонялся от преследователей (Мф. 2, 13; Ин. 8, 59) и шел навстречу им. Апостолы и бежали от гонителей (Мф. 10, 23; 2 Кор. 11, 32) и умирали от руки их. Собрания верующих в дни апостолов „по обыкновению” происходили за городом (Дн. 16, 13), а потом и в подземельях катакомб. Таков единственный путь Церкви во время гонений, и мы другого не знаем.

Однако явился невероятный соблазн для царства верности, праведности, святости: пойти на союз, на соглашение и общение с беззаконием, с тьмою, с дьяволом, именно „под чужое ярмо с неверными”, и явился ввиду необходимости для одной стороны, для сатанинского царства, принудить возглавителей Церкви временно служить своим нечестивым целям, а с другой стороны, для церковных представителей, — облегчить внешнее тяжелое положение Церкви во время гонений ценою моральных уступок.

Так падали иные христиане первых веков во время гонений, для сохранения своей жизни принося жертвы идолам или просто платя деньги за удостоверение об этом полицейским взяточникам того времени. Тогда же были и предатели, по малодушию выдававшие на мучения и смерть своих собратьев-христиан, и места их собраний, и их священные книги. Все они подпадали под церковное отлучение и в покаянии и слезах несли как эпитимию остаток своей жизни, за которую боролись такою ценой.

История гонений в наше время выносит тот же суд, ублажая правый путь и обличая неправый.

Опыт древности — простого физического уничтожения служителей Церкви и ее учреждений — для современных новых гонителей ее был, очевидно, недостаточен. Такие средства всегда только укрепляют веру. Нужно дискредитировать Церковь и ее служителей, уронить их достоинство и престиж в глазах народа, расколоть ее внутреннее единство, найти в ней малодушных и предателей, заставить, наконец, ее служить своим целям.

В условиях тягчайшего террора над Церковью, с обещанием послаблений и легализации самого церковного управления, большевики требовали услуг и от Патриарха Тихона, добиваясь определенного контакта в деятельности с правительством, осуждения своих врагов в лице заграничного епископата, исключения из числа управляющих епархиями неугодных власти епископов, то есть, разумеется, наиболее деятельных, влияющих на народ и популярных среди него. Власть стремилась таким образом поставить под контроль безбожников самое церковное управление*.

Не получив и не надеясь получить от Патриарха желаемое, большевики в мае 1922 г. организовали так называемый обновленческий раскол, который своими дейстиями и соборными декларациями выполнял всю большевистскую программу: отрицал наличие гонений на Церковь, осуждал контрреволюцию, начиная с Патриарха Тихона и кончая заграничным духовенством, приветствовал революцию. Даже и те, кто добросовестно верили в возможность свободы Церкви в советских условиях путем контакта с властью, дали много предателей и клеветников в доносах и на всяких процессах против своих собратьев. Немалое число из них устыдились своей позорной роли и покаялись, — независимо от того, какое горькое разочарование испытали они в надежде получить от своих покровителей свободу религиозного действия и влияния. Напрасными оказались компромиссы и предательская работа. Их убили большевики морально в глазах верующего народа. А потом, по миновании в них надобности, они прекратили существование и самого обновленческого раскола: явилось то, что с большим успехом могло его заменить.

Безнравственная сущность обновленчества — контакт богоборческой властью и предательство Церкви — бы­ла причиной самого резкого отталкивания от него всего честного и чистого в Церкви, чем явно обнаруживаема была для большевиков „контрреволюция”, в ней заключающаяся. С жестокой яростью началось повсеместное преследование епископата, клира и мирян за неприятие обновленчества. Однако, понимая моральные мотивы этого протеста, большевики имели пред собою еще и открытое исповедание Церковью канонической ее правды в ответе на нечестие обновленцев: узурпацию обновленцами высшей церковной власти, их женатый епископат, второбрачие духовенства. Безнравственная первая цель контакта с большевиками переплеталась с похищением власти и с реформами ради домогательств некоторой части духовенства.

Большевики поняли, что, поскольку соглашается с ними Церковь, явно попирающая каноны, сопротивление будет непреодолимым. Надо искать другой путь к овладению Церковью, что и выразили большевики устами чекистов в разговорах с заключенными епископами. Так, руководитель антицерковного, „ликвидационного” отдела ГПУ Е. А. Тучков, на отказ архиепископа Илариона признать самочинную власть раскольников, сказал: „Ну подождите: я вам дам вашего, и если вы его не признаете, то уже пощады не будет” . А впоследствии, когда этот „наш” появился и вышла декларация митрополита Сергия, устанавливающая контакт с богоборческой властью, другой чекист сказал ссыльному епископу: „А здорово подковырнул вас Сергий!” — его буквальное выражение***.

На занятые было обновленцами позиции перешел „наш” , канонический глава Церкви, признанный всеми заместитель местоблюстителя патриаршего престола митрополита Петра, заслуживший пред этим общее доверие своим бескомпромиссно-твердым и верным Церкви путем. После ареста и переговоров с чекистами в их застенках митрополит Сергий вдруг получает свободу изменяет Церкви и самому себе, устанавливая контакт Церкви с ее врагом, безбожной властью, своей декларацией от 16/29 июля 1927 г. Здесь снова обвинения церковных кругов в политической неблагонадежности к советской власти, требование лояльности заграничного духовенства к этой власти и выражения и со­ вершенной преданности режиму, и надежд на легализацию и свободу Церкви.

Недавние борцы с обновленчеством, упиравшие на его неканоничность, увидели пред собою те же обновленческие позиции, но уже у своей, признанной, законно­ преемственной церковной власти, не нарушавшей прочих канонов, как это было у обновленцев. После былого обновленческого опыта легко было перенести центр тяжести на каноническую безупречность церковной власти   и поставить на второй план контакт с безбожниками, допустимый, раз он требуется „законной” властью.

Так соблазнили примириться с этим нечестием, мало-помалу, многих, а в настоящее время оно является „каноническим” фундаментом современной „легальной” подсоветской Церкви и ее Московской Патриархии.

Однако никогда не должно быть забыто, что законное преемство церковной власти пресекается не только неканоническим возникновением ее, но и неканоническими поступками. Чистая совесть и голос правды в среде епископата и клира тотчас, после Декларации митрополита Сергия, засвидетельствовали, что основной церковный закон об общеепископской власти в Церкви (Апост. пр. 34) грубо нарушен. Та же самая обновленческая безнравственная цель — контакт с безбожниками — побудила и митрополита Сергия совершить каноническое преступление, ибо только при этом единственном условии эта цель и могла быть достигнута.

За год перед этим, 28 мая/10 июня 1926 г., митрополит Сергий представил на отзыв епископата проект обращения к правительству об условиях легализации, в ко­ тором отклонял обычные требования последнего. При отсутствии Синода и невозможности созыва Собора, и Патриарх и его заместители всегда искали общего согласия для своих решений, обращаясь к переписке и к личным переговорам, насколько это было возможно. Теперь, после Декларации 16/29 июля 1927 г., этот путь был сознательно отвергнут митрополитом Сергием, как заведомо стоявший на пути этого его личного решения. Контакт с безбожниками толкнул обновленцев на узурпацию власти Патриарха, а митрополита Сергия — на узурпацию общеепископской власти в Церкви. Казалось бы, возникшие протесты, пусть и немногих, были достаточны, чтобы остановить действия, как ошибочные и сделать их предметом проверки авторитетным голосом многих. Но митрополит Сергий обрушился на несогласных с его декларацией епископов запрещением в священнослужении, предавая тем самым собратьев на растерзание большевикам и, со своей стороны, обвиняя их в контрреволюции. Такие действия окончательно уравняли митрополита Сергия с обновленцами. Установилась неслыханная в Церкви диктатура первого епископа. Дальше уже всякий Синод или Собор мог составиться только искусственным подбором этого епископа по директивам антирелигиозной власти. К самочинию и превышению власти примешалось еще большее преступление, легшее на совесть митрополита Сергия и его преемников: это — виновность в арестах, преследовании и расстрелах их собратий. Распространяя заведомую неправду, будто религиозных гонений при советском режиме в России никогда не было и нет, Московская Патриархия, заодно с гонителями, обвинила мучеников своей Церкви в политических преступлениях насмеялась над ними. Если ранее исповедничество иерархии чрезвычайно затрудняло безбожникам борьбу с Церковью, потому что общественное мнение Европы возмущалось этими гонениями на веру, а потому усиление гонений могло повредить влиянию и политике большевиков, то компромисс и декларация митрополита Сергия 1927 г. совершенно развязали руки партий­ ной власти для последовательного, систематического и полного уничтожения Церкви. Только теперь, когда возглавление церковное сдалось и с своей стороны обличило церковную контрреволюцию, само пошло под контроль власти, и уста свои, замкнув для исповедничества, открыло для слова неправды, гонения могли принять такую жесточайшую форму, что к концу безбожной пятилетки в 1937 г. на свободе оказалось не более семи епископов, самому митрополиту Сергию грозил арест со дня на день, а когда в связи с новой политикой и войной вдруг понадобилось избрание его в патриархи, набралось для этого едва 18 человек.

Таким образом, совершенно неверно убеждение некоторых, будто Московская Патриархия, своим соглашением с советской властью, пожертвовав истиной, изменив правде, сохраняет этой ценой Церковь в Советском Союзе, обеспечив ей условия существования, и даже добивается относительной свободы для нее. Мы видим факт, что ни на один день этот компромисс иерархии не удержал советскую власть от репрессий в отношении к Церкви. Советская власть, как стояла, так и стоит до сего момента за уничтожение всякой веры и религии. Церковь до сего дня сохраняется не компромиссом ее иерархии, а полезностью для большевиков обладания ею в своей внутренней и внешней политике. Все в любой момент готово для ее нового преследования и уничтожения. Сейчас „свобода” Церкви в России — это прогулка, труд и услуги на тюремном дворе заключенного, на время получившего, по решению своих судей, условную отсрочку в приведении в действие смертного приговора. И в этих условиях, по заданию власти, Московская Патриархия ныне, посланием от 14 марта сего 1957 года, призывает российскую эмиграцию за границей к единению с Матерью-Церковью и к возвращению на Родину, пытаясь кого-то вовлечь обманом и ложью в сети, в которых сама находится. Трудно достойно охарактеризовать это нравственное уродство и падение, такое служение ложью со стороны церковного представительства, так долго и уже привычно продолжающееся.

В судьбе сергианства обнаружились и провал порочного замысла, и наказание за грех, в постигшем его страдании. Церковь времен митрополита Сергия, в итоге его морального компромисса и в фактическом контакте с безбожниками, перенесла, как мы говорили, жесточайшее гонение от последних. Что же представляет собою мученичество этого периода? Митрополит Сергий отнял у себя и у своих последователей исповедничество правды Божией. Представители Церкви — кто страдали, но в процессе личного, лояльного уже, сотрудничества с врагами Церкви; кто даже и при добром желании и способности чисто и свято послужить Церкви Божией, лишались мужества; кто и добре страдали, но в условиях, когда вопреки велениям Евангелия и своим совести и долгу, пошли на соглашение и подчинились водительству „под чужое ярмо с неверными” своей падшей церковной власти. „ ... что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за проступки?” (1 Петр. 2, 20) — Какая похвала тем многим, которые в декларации митрополита Сергия готовы были видеть новую зарю жизни Церкви, оправдывая ее, вводя в заблуждение людей нелепым несбыточным миражом грядущей свободы церковной восхваляя премудрость этого акта? Возлагать же всю ответственность за этот акт на плечи вождей нельзя, ибо каждый христианин, имея свободную волю, сам несет ответственность за свои поступки. И вот страдания при таком компромиссе и жертве правдою только доказали всю бесполезность и вредоносность этого пути и правду прямого пути исповедничества, которого эти страдальцы себя лишили, от которого отказались. Не то же ли самое они получили, от чего первоначально хотели уклониться лукавым соблазном свободы своих слепых вождей, — только без венцов? Взирая на исповедников, им оставалось оценивать всю духовную красоту их подвига.

То были мученики, действительно достойные этого звания, то были исповедники правды Божией, согласно евангельской заповеди и примеров церковной истории: те, кто умучены до контакта с безбожниками, кто противостояли этому контакту, за что и пострадали, равно, как и те, кто остались „там” вне этого контакта по сей день. Могут ли к ним, на равных основаниях, быть при­ числены соглашатели, пострадавшие в компромиссе с безбожниками? Последние сами должны сказать первым со слезами: „Вы правы, вы — мученики Христовы, достойные этой славы, а мы — жертвы своего заблуждения, и Господь да простит нам грехи наши, за претерпеваемые нами скорби” .

Высший, духовный и святой суд и осуждение вынесли сергианству нелицеприятные свидетели самого его возникновения — верные „тихоновцы” , эти подлинные мученики, запечатлевшие своею смертью это свое свидетельство.

Измена и предательство митрополита Сергия не позволили больше прикрывать протест против контакта с безбожной властью ссылкой на неканоничность установившей его церковной власти, как это было в борьбе с обновленцами. Теперь требовала контакта своя власть. Нужно было прямо указать на преступность этого контакта. И такие бесстрашные исповедники правды Божией и неподкупные судии антихристианского, антиканонического и безнравственного поступка явились. Декларация митрополита Сергия стала после обновленчества последним пробным камнем верности истине.

Явились иерархи, неустрашимые борцы, которые решительно восстали против вмешательства или допущения безбожной власти во внутренние дела Церкви и заявили об этом во всеуслышание, став обличителями пагубных намерений врагов Церкви. Они пренебрегли личным благополучием и, находясь под ударами неистовой безбожной злобы, ожидая тягчайших терзаний, всеми способами предостерегали верующих против страшной опасности, возникшей в связи с декларацией митрополита Сергия. В письмах к митрополиту Сергию и в посланиях к паствам они открыто свидетельствовали о недопустимости сотрудничества с врагами Церкви. По истине, для правды Божией, „для слова Божия нет уз” (2 Тим. 2, 9).

Митрополиты Петр, Агафангел, Иосиф, Кирилл, архи­ епископы Серафим Угличский и Пахомий Черниговский, епископы Димитрий Гдовский, Максим Серпуховский, Дамаскин Глуховский, Сергий Нарвский, Василий Прилукский, Виктор Глазовский, Алексий Воронежский, Иерофей Никольский, Варлаам Пермский, Павел Екатеринославский, Евгений Ростовский и другие архипастыри и с ними множество пастырей и пасомых не побоялись звериной власти и почти все закончили славный жизненный путь свой мученическим венцом.

После декларации митрополита Сергия и легализации его церковного управления всякая церковная группа или организация, стоящая вне официальной церкви, могла считаться властями заведомо контрреволюционной, а всякая тайная, нелегальная группа заведомо угрожающей режиму и преступной. Преследование таких групп могло быть только беспощадным, и самое открытое существование их могло казаться невозможным. Однако, вопреки ли своей собственной логике, или в провокационных целях, но не пожелала сама загонять верующих в катакомбы советская власть и некоторое время терпела открытые церкви, не признающие митрополита Сергия. Куда могли деваться все клирики и миряне, пошедшие за своими епископами в их протесте против союза с безбожниками? Частью они попытались существовать открыто. Был в Москве Крестовоздвиженский монастырь на Воздвиженке. Из часто сменяющихся священников был о. Александр Сидоров, который в 1931 г. был посажен в концлагерь в Кеми и вскоре объявлен повесившимся, хотя накануне его видела же­ на, туда прибывшая на свидание. Другая церковь на Ильинке, Николы „Большой Крест”, которая закрылась при провокаторе и предателе священнике о. Михаиле (Любимове?). После некоторых священников, арестованных здесь, этот был последним, при котором почти все прихожане и деятели храма были арестованы, а на следствии раскрывались тайны исповеди. Остаток прихожан перешел в еще державшуюся церковь Сербского Подворья на Солянке, которая и была закрыта в 1933 г.; в ней служил одно время еп. Андрей (Ухтомский). В Петрограде некоторое время открыто существовали церкви: „Воскресения на Крови” , „Собор Св. Николая” , „Собор Св. кн. Владимира” и др.; самая последняя (закрытая в 1936 г.) — церковь во имя „Тихвинской Божией Матери” , в Лесном. Так обстояло и в некоторых других местах. Немногие церкви, не признававшие митрополита Сергия после декларации 1927 г., существовали открыто кое-как до 1935 г.*** Но и они постепенно утратили к себе доверие. Нежелающие кон­ такта с безбожниками окончательно ушли в катакомбы.

Возникновение тайной Церкви в России явилось насущной естественной необходимостью и нормальным способом духовной жизни в условиях гонения, прежде всего в силу морального протеста против союза Церкви врагами ее, а затем и в силу самого физического отсутствия церквей.

Моральный протест против указанного союза лежал в основании образования тайной Церкви в связи с декларацией митрополита Сергия и он живым остался там, в России, по сей день. Есть свидетельство беженца из России в 1956 г. о недоверии населения к открытой Церкви: „Есть группы, объединяемые тем или иным священником; часто духовенство, отказавшись от сана, находится на государственной службе и тайно совершает службы” ****.

Другое последнее свидетельство принадлежит русскому человеку, попавшему во время второй мировой войны в плен к красным, на Родину, отбывшему десятилетний срок заполярного концлагеря и чудом вырвавшемуся на свободу в Австрию. В письме от 5 апреля 1956 г. он пишет: „Там, в Заполярье, какая красивая природа! А люди? Вот уж неограниченные возможности, от самого отвратительного падения до величайшего взлета! А тайные богослужения в каменоломнях или угольных шахтах! Сам исповедался и причащался в 4.30 утра в „кабинете” врача. Шепотом служилась литургия, — прямо из первых веков христианства картина!” *. Из этого свидетельства мы можем заключить, что если вся советская Россия — тюрьма и тайное богослужение возможно там даже в отделении пыток, в концлагере, то оно возможно тем более и в остальной тюрьме. И эта возможность всегда была, несмотря на невероятные трудности...

 

Из книги: Новые мученики российские. Второй том собрания материалов. Составил Протопресвитер М. Польский. — Jordanville, N. Y . 1951.

*Прот. M. Польский. Каноническое положение высшей цер­ковной власти в СССР и заграницей. 1948, с. 19. Историю взаимо­ отношений церковной власти с советами, как она в данном случае кратко излагается, можно найти в этой книге.

**Михаил Священник. Положение Церкви в советской России. Иерусалим, 1931, с. 23, 49.

***Журнал „Антирелигиозник” в 1932 г. сообщил данные о положении Православной Церкви в Башкирской республике. В подчинении митрополиту Сергию состояло 345 приходов, обновленческих приходов — 55, староцерковников, сторонников петроград­ ского митрополита Иосифа — два прихода, 30 приходов принадлежало к автономной группе епископа Андрея и 4 прихода — к высшему церковному совету так наз. григорианцев. Два при­ хода „иосифлян” это — противники декларации или контакта безбожниками.

****Знамя России”. № 156. 21 апр. 1957, сс. 12—13.


 Вече Независимый русский альманах №3, 1983,  сс 13-26